Не мог сейчас отвечать на вопросы Дмитрий Федоров. Он плакал от боли, размазывая слабой рукой по искаженному лицу слезы и сопли. Брезгливый Виктор не в силах был наблюдать эту постыдную и отвратительную картину. Он поднялся, прошел к окну и стал смотреть, как существуют на улице простые советские люди. Люди существовали нормально. Отметив это, Виктор вернулся на место, по пути яростно отфутболив изящный низенький китайский стульчик, о который больно ударился. Стульчик взлетел и упал, сломав себе ножку.
— Зачем же вещи портить? — подал голос Дима.
— Вещи — это что! Я тебя так испорчу, что кинематографическая общественность не узнает! — пообещал Виктор. — Ну, будешь давать показания?
— О чем конкретно? — тихим голосом спросил Дима.
— Как вы Серегу Воропаева убивали…
— Я не убивал, — быстро возразил Дима, перебивая. Но Виктор продолжал:
— Как вы мину убрали, узнав, что Серега не будет делать подсечку, как его у болота подстерегли, как в топь скинули.
— Не был я у болота! Я в машине сидел. Славка один все сделал!
— Вот об этом собственноручно и напиши. Где у тебя бумага и ручка?
— А можно, я на машинке печатать буду? Мне так удобнее.
— Валяй на машинке, раз удобнее…
— Знаешь, Дрюня, когда я понял, что ты бездарный режиссер? — задал вопрос Казарян, и, не ожидая ответа, продолжил: — Лет пятнадцать тому назад мы с тобой случайно встретились в универмаге в парфюмерном отделе. И ты, и я приобретали дефицитную зубную пасту «Колинос». Ты тогда только что вернулся из заграничной командировки и гордился очень, что познал Европу. В связи с этим, не отходя от стойки, ты авторитетно сказал мне: «Теперь весь мир чистит зубы этой пастой». Ты сказал это, совсем не ощущая, не представляя себе ужасающего и величественного зрелища: четыре миллиарда жителей Земли одновременно выдавливают из четырех миллиардов тюбиков пасту на четыре миллиарда зубных щеток, и все четыре миллиарда землян одновременно начинают чистить зубы. Ты сказал просто слова, которые все говорят. Ты — не режиссер, Дрюня.
— А ты — бывший мент, Суреныч. И только. — Режиссер Андрей Бартенев (он уже сидел на стуле напротив Казаряна) ощерился. — И я тебя не боюсь.
— Ты и презрения без фальши сыграть не можешь. Ты бездарен во всем. Я же тебя вычислил с первого захода, конспиратор вшивый! Нельзя же было так напрямую директору картины вместо Никифорова эту команду Голубева подсовывать! И кто же на студию пропуск рэкетиру Вячеславу Калинову лично заказывает? Дурак только!
— Этим ни черта не доказано, Суреныч.
— Хочешь фотографии покажу? — вдруг предложил Казарян.
— Какие еще фотографии?
— Ты — среди спутников в лагере спецназа. Хочешь?
— Покажи, — упавшим голосом сказал режиссер.
Председатель парламентской комиссии, ознакомившись с фотографиями, сложил их в пачечку и вновь вернулся к справке. Он не перечитывал ее, он ее перелистывал, останавливаясь на отдельных, видимо, особо заинтересовавших его деталях. Алик сидел напротив и рассматривал своего давнего приятеля, ставшего совсем недавно государственным деятелем, от которого зависела судьба страны, судьбы россиян, его, Алика, судьба. Действуй, деятель, действуй!
— Действуй, деятель, действуй! — повторил Алик вслух.
— О чем ты? — рассеянно спросил председатель, отложив справку в сторону.
— Я о том, что ты сейчас в растерянности и не знаешь, как тебе быть. Нужен поступок, Игорь. Сейчас, сию минуту. Их надо опередить, им нельзя давать прятать концы. Они скользкие, они могут уйти.
— Сегодня же я собираю комиссию на экстренное заседание.
— Да не заседать надо, надо на место с экспертами выезжать!
— Мы примем решение и сделаем официальный запрос в соответствующие ведомства. Мы ведь постоянно требуем соблюдения законности, и поэтому сами должны поступать по закону.
— Только бы не опоздать, Игорек!
— Будем стараться, Александр. Вот и все, что я могу сейчас тебе сказать.
Смирнов вылез из «олдсмобиля», отошел метров на десять, обернувшись, полюбовался в последний раз удобным этим средством передвижения, вздохнул сожалеючи и, поднявшись на три ступени, проник в щеголеватый особнячок на Ордынке.
Секретарша, по-сестрински улыбаясь, кивала-здоровалась и разрешала пройти в кабинет.
Он положил ключи от «олдсмобиля» на стол, через стол же поручкался с Александром Петровичем и, опустившись в замысловатое кресло, отчитался:
— Возвращаю в целости и сохранности со всем добром.
— Пригодилось? — поинтересовался Александр Петрович.
— Еще как, — не вдаваясь в подробности, подтвердил Смирнов.
— Вот и славненько, — тихо порадовался Александр Петрович и ласково поглядел на Смирнова — ждал-таки сообщений с вдохновляющими его подробностями.
— Ты в порядке, Саша, — успокоил его Смирнов. — Ты и твои содельцы. Можете спокойно жить и размножаться. В рамках приличия, естественно. Дань выплачивать больше не надо.
— Спасибо, — душевно сказал Александр Петрович. — Вероятно, понадобятся свидетели? Я предварительно подготовил тех, что попристойнее. Валерия и Джона.
