День, когда он сошел с ума полностью

Вечером все менялось. Он становился абсолютно другим человеком. В том, как он ужинал, смотрел телевизор, поглядывал на мать, было отчуждение. Казалось, будто у него постепенно вытягивают душу, будто с каждым глотком пива часть ее растворялась в бутылке, унося за собой инстинкт защитника, объятия и смех. Пиши, пиши, не останавливайся.

По прошествии лет, когда мне было где-то десять или одиннадцать, помню, наступали моменты, когда мне казалось, что все это закончится, что он уйдет и найдет для своих издевательств кого-нибудь другого. Особенно сильно это чувство охватывало меня после моих жалких попыток защитить мать от его нескончаемых побоев. Я тогда был слабым тринадцатилетним мальчишкой, который не мог дать отпор своему отцу – тридцатилетнему мужчине. Однако это меня не останавливало, и я бросался на него, пытаясь спасти мать от ударов. Так продолжалось несколько лет. Я боролся с мужчиной, у которого было две жизни: одна – днем, другая – ночью. Мне было сложно понять, как человек мог в одно и то же время соединять в себе две крайности. Дни походили один на другой: на восходе он стоял на коленях, сожалея, давая тысячи обещаний, плача, прося прощения и умоляя маму понять его.

И она всегда уступала.

В пятнадцать лет я уже окреп достаточно для того, чтобы перейти к чему-то более серьезному в схватках с отцом. Я прекрасно помню ту отвратительную ночь, когда пригрозил ему: «Больше ни шага! – крикнул я. – Ты не тронешь мою мать». «Ты – жалкий щенок, – сказал он, – убирайся или получишь». «Нет, – ответил я, – моя мама не заслуживает такого ублюдка, как ты». «Единственный ублюдок здесь – это ты!» – взревел он. Все случилось очень быстро. Не знаю, упал ли он сам или это был мой удар, но он свалился – конечно, не без помощи алкоголя – и ударился головой о стеклянный столик, стоявший посередине зала. Я подумал, что убил его, что одолел его и спас маму. В те минуты я чувствовал себя непобедимым. Однако он поднялся, очнулся в тот момент, когда я не смотрел на него, обнимая маму и говоря ей, что все кончено. Он повалил меня на пол и бил ногами без всякой жалости, пока в глазах у меня не потемнело. Не знаю, сколько времени я был в отключке. Когда я снова открыл глаза, все тело у меня ломило. Я поднялся и, хромая, прошелся по всему дому в поисках матери. Я нашел ее в спальне. Она спала рядом с ним. Помню, как я бесшумно пробрался в комнату и разбудил ее. Она спала, будто ничего не произошло. Мать прошептала, чтобы я оставил его и шел в кровать. Она сказала, что он заснул, а завтра будет новый день. «Ты не можешь сделать вид, будто ничего не было», – сказал я. Я пошел на кухню, нашел нож и вернулся в спальню. Я был готов сделать это, был готов его прикончить. Мать смотрела, как я, осмелев, выхожу из полутьмы и подношу нож к горлу отца. Я думал, что сделаю это. Я собирался это сделать.

Но мать начала умолять меня оставить его. Она шептала, что любит, что хочет остаться с ним. Я ничего не понимал. И дело было не в возрасте, я и сейчас не могу этого понять. Я бросил нож на пол, из глаз у меня полились слезы. У меня дрожала рука, как никогда прежде. Он не проснулся даже после этого. Мать увидела, что я плачу, и – возможно, из страха или из любви, этого я никогда не узнаю, – ничего мне не сказала. Она закрыла глаза, намереваясь заснуть. Я вышел из спальни в слезах, сел на диван и уставился в пол, где недавно лежал в полубессознательном состоянии. Я окинул взглядом рамки с фотографиями, украшавшими гостиную, на которых мои родители, улыбаясь, обнимали друг друга. Меня практически нигде на них не было, ни в младенчестве, ни старше. Не знаю, Стелла, поймешь ли ты, что значили для меня те минуты. Я извлек два урока, которые остались со мной на всю жизнь. Первый: то, что человек говорит о своих желаниях, и то, что ему действительно нужно, – две разные вещи. Моей матери нужна была жизнь, и она говорила, что хочет быть свободной, но на самом деле она хотела быть пленницей. Может быть, ей не хватало смелости. В течение многих лет я ужасался при мысли, что она так и не нашла достаточно веской причины, чтобы сбросить с себя этот крест. Я, ее сын, не был для нее достаточным предлогом.

Второй урок был еще ужаснее. Пример отца заставил меня понять, что в каждом из нас скрываются две половины, две противоположности, которые толкают нас в ту или другую сторону. Мы можем любить что-то всей душой, но внутри нас спит темная сторона, которая только и ждет того, что ее разбудят. Мой отец любил мать, но в то же время он ее ненавидел. Мама ненавидела отца, но в то же время любила.

– Тебе, должно быть, пришлось очень нелегко, Джейкоб, – сказала Стелла, потрясенная его рассказом.