День, когда пала ночь полностью

Солнце над горой Ипьеда встало холодное, сумрачное. С каждым днем дым все больше темнил небо.

– Итак, ты разве что войну Купоза не объявила, – говорила великая императрица. – Что же, внучка, думается, можно и так. Полагаю, речной хозяин, регент, будет мстить.

Они с Думаи и Унорой сидели в ее покоях – как в ту ночь, когда Думаи узнала, кто она такая. Два года прошло, а вернулись почти туда, откуда начинали.

– Он своего добился. Покорное дитя на троне, а он – регент. Ему незачем меня преследовать, – сказала Думаи. – Как бы ни был речной хозяин озабочен властью, даже он должен понимать, что змеи и болезнь важнее. Я видела: Восток, кроме нас, уже опустошен. И даже Север.

– Возможно. А возможно, он теперь узрит в тебе единственную угрозу своим владениям. Что ни говори, Нойзикен никогда не выступали против него так прямо, не создавали соперничающего двора. – Великая императрица смотрела в окно. – Унора, что ты скажешь?

– Я – не дитя радуги, Манаи.

– Ты выносила дитя радуги, и ты ей нужна. Думаи не знает провинций, а ты знаешь, – возразила императрица. – Ты умеешь выжить в скудные времена. Это полезный навык.

– Значит, вы меня благословляете? – спросила Думаи.

– Мой сын думал о теневом дворе. Соперничающий – это, может, не так тонко, но теперь не время для тонкостей, а ты законная правительница. Нам нет нужды изображать улыбчивых марионеток. – Великая императрица взглянула на Унору. – Собирайся. Ты должна помочь дочери.

Унора, кивнув, вышла решительным шагом. Думаи не сомневалась, что мать сердится на нее за побег на Север, но и не сомневалась, что это скоро забудется.

Бабушка поднесла огонек свечи к палочке мореного дерева.

– Этим всегда занималась Осипа. Я все забываю зажечь, – с вымученной улыбкой сказала она. – Она служила мне с моих шести лет, когда я была никому не нужной принцессой. Без нее мне заново приходится учиться жизни. Наверное, и у тебя так бывает, когда натыкаешься на пустоту там, где был Канифа.

Думаи кивнула. Храм без него причинял ей почти нестерпимую боль.

Великая императрица вернулась на свою скамеечку.

– Поведай мне свои сны, как бывало раньше.

Раньше ей только о снах и приходилось тревожиться. Хотела бы Думаи вернуть те времена.

– Мне почти два года снился голос и женщина у ручья, – заговорила она. – Я много чего в ней видела: свое отражение, сестру, подругу. Я с ней говорила, я ей доверялась. Она мне помогала. И она меня предала.

Слушая ее рассказ, великая императрица явственно волновалась.

– Один сон на двоих. Да, дитя, я о таком слышала. Нить от души к душе, как пыль между звездами. О таком писала королева Нираи. Это редкая, священная связь… но и священное можно осквернить. Не скажу, кто была та женщина, но ясно, что в мире есть и другие, кого коснулись боги. – Она покачала головой. – Иногда я сомневаюсь, известно ли Квирики, кто сидит на его троне. Он хочет только укрепить Сейки, а кто там правит, ему все равно. Может быть, и мы все напрасно так много об этом думали.

Думаи всматривалась в ее лицо:

– Вы отказались от надежды пережить это все?

– Это вопрос цены. Чтобы дом Нойзикен воспрянул, тебе пришлось бы выносить наследника, Думаи. Я чувствую, что материнство – не твой путь. Должна ли я, твоя бабушка, вынуждать тебя идти против своей природы, хотя бы и ради сохранения имени?

– Но мы – связь с богами. Если падет дом Нойзикен…

– В Снежной деве не было ничего особенного. Боги выберут другую или другого. – Великая императрица вздохнула. – Дождемся кометы. Тогда увидим, что решат сейкинцы. Я останусь здесь молиться за вас, а мать поможет тебе устроить двор.

– Не опасно ли вам в такой близости от города?

– Старуха – не угроза речному хозяину. К тому же, – не без удовольствия добавила она, – боги не покидают этой горы и вряд ли позволят ему причинить мне вред.

Она взяла Думаи за подбородок:

– Лети же, моя храбрая внучка. Исполни свое призвание.

В очаге мерцал разожженный магией огонь. Вулф глядел на него, жалея, что так рано проснулся. Сегодня он скажет Тунуве. Несколько недель он разрывался между двумя жизнями – решал, остаться или уйти.

Здесь он до сих пор был диковинкой. Чужак, выученный почитать врага. Знатный среди привыкших к равенству. Мужчина, лучше владеющий мечом, чем пекущий хлеб. В обители война была женским делом: женщины чтили пример основательницы, а по хозяйству хлопотали мужчины.

Однако он был еще и помазанным братом, хоть и со странностями. На первом часу жизни ему помазали головку соком дерева. В конце концов он научился чувствовать себя своим.

И все же ему надо было возвращаться в Инис, к родным. После гибели «Убеждения» те не вынесут новой потери.

Он станет скучать по Сию. Она первой приняла его в обители, взяла под свое крыло, помогала во всем. Из множества женщин, которых он звал теперь сестрами, она больше всех казалась родной – особенно с тех пор, как рассказала, почему названа по Тунуве.