– Привет, бабуль. Всё в порядке?
Доротея быстро подняла глаза. Ей понадобилось некоторое время, чтобы узнать внучку – явный признак, что старушка устала. Поппи интересовали волновавшие бабушку вопросы, понятия, ускользавшие от её чувства реальности, и минуты полной ясности, оправдывающие её многочисленные навязчивые идеи.
На прикроватном столике гордо стояла свадебная фотография Доротеи и Уолли. По выражению лица и вычурной позе Уолли Поппи могла сказать – с годами он совсем не изменился. Был занудой в двадцать три, остался занудой и в семьдесят три, только постарел. Фотография была чёрно-белой, но губы Доротеи раскрасили малиновым, а глаза – бирюзовым, да ещё так немилосердно, будто снимок был шедевром Энди Уорхола, а не «Кодака» дядюшки Гарольда. Иногда Поппи спрашивала:
– Бабушка, а это кто?
– Ой, такая милая леди!
Поппи улыбалась, потому что бабушка была права, вот только эта милая леди имела мало общего с женщиной напротив, черты лица которой расплылись, съехали с опорных точек. Когда бабушка не могла вспомнить, кто на снимке, Поппи становилось грустно. Ещё грустнее – когда могла, и в её глазах плескалась боль. Доротея в отчаянии сжимала руку внучки.
– Как я здесь оказалась, Поппи Дэй? Куда все подевались?
Размазывая по лицу безудержные слёзы, Поппи гладила креповую кожу бабушкиной руки.
– Не знаю, бабуль. Не знаю, почему так вышло.
Поппи отвечала честно. Она не врала бабушке, никогда не смогла бы соврать.
Лицо Доротеи беспокойно сморщилось.
– Да всё хорошо, Поппи Дэй, я просто задумалась.
– Ну ладно. О чём же ты задумалась?
– Да вот сижу и думаю о другом ребёнке.
– О каком другом ребёнке, бабушка?
– О том, которого наша Джоан родила до тебя и отдала в чужую семью. А если бы не отдала, было бы у меня два внучка, верно? Вот Поппи Дэй у меня есть, а так был бы ещё один, на год постарше.
Это ошарашило Поппи. Она впервые слышала о другом ребёнке; раньше у бабушки подобные мысли не появлялись. При сочетании ясной речи и неясного чувства реальности очередная навязчивая идея могла оказаться такой же чепухой, как мысль о родстве с Джоан Коллинз. Но Поппи поняла, здесь кое-что посерьёзнее. О психическом состоянии Доротеи говорили её глаза. Когда старушка несла чушь, они блестели, взгляд становился рассеянным. Но сегодня он был ясным и чётким; значит, несмотря на усталость, бабушка не только правильно мыслила, но ещё и делала какие-то логичные выводы. Доротея продолжала:
– Мне кажется, он где-то неподалёку от нас. Интересно, что он сейчас делает? Как тебе кажется, он рядом?
– Наверное, бабуль.
– Я хочу сказать, если твоя мама не хотела ребёнка, это не значит, что его не хотела я. Он отправился в хорошую семью. Я знаю, она нашла ему достойных родителей. Но у меня странное чувство, будто он совсем близко. Представляешь, Поппи Дэй, если он живёт за углом? Вы видитесь каждый день и даже не знаете друг о друге!
– Как его звали, бабушка?
– Кого?
– Другого ребёнка.
– Какого ещё другого ребёнка, Поппи Дэй?
– Ребёнка, о котором мы говорим. Которого мама отдала в чужую семью.
– Ты городишь вздор, Поппи Дэй. У нашей Джоан была только ты. Она тебя берегла как зеницу ока, молилась на тебя.
Поппи улыбнулась. Да бабушка хитрит, намеренно вводит ее в заблуждение, чтобы правда не была такой горькой. Она представила себе разговор Доротеи с мистером Вирсвами: «Мама её бережёт как зеницу ока, молится на неё!», а он в ответ: «И папочка её балует, она любимая папина дочка!» Какой, оказывается, чудесной была жизнь Поппи Дэй. Мама её обожает, на руках носит, папа в ней души не чает – повезло же девчонке!
Усталость сбивала Поппи с ног, как волна. Она впервые ощутила, как устаёт разум. Тело было ещё полно сил, но мозг утомлён, растерян, измучен переключением с одного на другое после долгих тягостных мыслей.
– Ну, раз всё в порядке, бабушка, то я пойду. День был тяжёлый. Увидимся завтра. Хочешь, принесу тебе что-нибудь вкусненькое?
Доротея покачала головой, сложив на груди руки и выпятив нижнюю губу. Она не понимала, почему внучка пришла так ненадолго. Бабушка напомнила Поппи младенца-переростка. Наклонившись, она чмокнула Доротею в макушку.
– Спокойной ночи, бабуль. Сладких снов.
И, уже повернувшись, услышала голос бабушки, твёрдый и уверенный:
– Симон. Его звали Симон.
