Симон. Симон… Как бы долго Поппи не повторяла про себя его имя, она не могла представить человека, которому оно принадлежало, своего брата. Она попыталась рассчитать дату его рождения. Сколько же лет было Шерил – четырнадцать, пятнадцать? У Поппи вызывала волнение и подозрение мысль, что она серьезно размышляет над фантазией бабушки. А вдруг это правда? Вдруг у Поппи есть родственник по имени Симон, старший брат, который поможет спасти Мартина, позаботиться о Доротее? С другой стороны, он мог оказаться и полным отморозком, учитывая, с кем связывалась её мамочка. Все приятели Шерил были на один фасон, все взаимозаменяемые – любители автозагара и массивных золотых украшений, грубые, уверенные в собственной неотразимости в глазах женщин; обычно их звали Терри или Тревор. Все эти Терри и Треворы в спортивных костюмах называли Поппи милашкой, состояли в тесной дружбе с местными букмекером и владельцем бара, ездили на старых, побитых «фордах», в жизни не читали книг и не платили налогов.
В голове всплыл образ мальчика из школы, двумя годами старше их с Мартином. Его звали Симон; волосы у него были потемнее, чем у Поппи, но веснушки такие же. Она покачала головой. «Возьми себя в руки, Поп!» Ей и без того было над чём подумать; только таинственного несуществующего брата в этом винегрете и не хватало.
Жизнь в заточении ставила перед Мартином неожиданные задачи. Он приспособился к различным неудобствам, ядовитый страх понемногу стал утихать, и чувство униженности тоже ослабло с течением времени. Невероятно, но самым страшным испытанием оказались невыносимая скука и одиночество, представлявшие наибольшую угрозу рассудку.
День и ночь были неразличимы. Без каких бы то ни было временных ориентиров все часы слились в один. Мартин существовал словно в круге чистилища; лёжа в кишащей крысами комнате, он не знал, когда его ожидает новая пытка.
Он спал столько, сколько мог проспать; сон дарил блаженное забвение. Ему часто снилось, что он дома; тогда он чувствовал под головой мягкость подушки, ощущал, как вздымается и опускается грудь Поппи во сне, и слышал, как молочник гремит бутылками в безбожно ранний утренний час. В первые бессознательные секунды пробуждения Мартин не мог понять, где сон, а где реальность.
В самые тяжёлые минуты безысходность становилась гневом. Отчаяние вскипало в Мартине, рвалось наружу в гортанном крике «Сукины дети!», ничтожном бунте против заточивших его здесь. Этот крик напоминал охранникам, что перед ними человек, мужчина, у которого были прошлое и будущее, пока, по их вине, его вера в лучшее не сменилась страхом. Мартина злило, что он оказался здесь не случайно – кто-то выбрал именно его для осуществления своих планов.
Это была странная двойственность. Мартин никогда раньше не оказывался в полной изоляции, никогда не был один, во всяком случае, в течение такого ощутимого временного отрезка. Но внимательный, испытующий взгляд, по меньшей мере, одной пары глаз едва не сводил его с ума. Ничего не говорившие глаза смотрели на него с разных лиц, но их взгляд выдавал одну и ту же жгучую ненависть. Этот непрестанный надзор удивлял Мартина – что он, по их мнению, может сделать? Прогрызть ход в кирпичной стене? Даже если он и смог бы дотянуться до окна, оторвать от заколоченной рамы доски он был бы не в состоянии, как и выжить в одиночку за пределами этих четырёх стен. Говоря языком, понятным его армейским приятелям, он оказался по уши в дерьме.
Были необычные моменты, в которые происходила «смена караула», как называл её Мартин. В такие моменты он оставался один, и это было наслаждением. Он слышал голоса мужчин за дверью, слышал, как они бормотали, сдавая и принимая пост, хлопали сандалиями на кожаной подошве, щёлкали затвором оружия, но ничего не видел и чувствовал себя в каком-никаком уединении. Не то чтобы Мартин мог наслаждаться им в полной мере, его тело не способно было нормально функционировать, и от одной только мысли, каким разбитым, беспомощным оно стало, Мартина охватывала тоска.
Эти бесценные мгновения давали ему возможность подумать о Поппи, в тишине, без аккомпанирующего ворчания и дыхания какого-нибудь волосатого типа, который чистил в углу свой автомат или молился. Мартин громко говорил с женой, наконец-то вслух: «Держись, малышка. Я скучаю по тебе, но ты знай, я всегда рядом. Будь сильной ради меня, моя прекрасная Поппи. Я так тебя люблю».
Некоторые охранники были выходцами из деревни, плохо, убого одетыми. Эти издевались с большей жестокостью. Насмехались над Мартином, кричали ему в лицо слова на непонятном языке, по возможности, били, связывая, не давая возможности шевельнуться, и находили забавным, когда он мочился под себя. Из-за аммиака, разъедавшего ободранную кожу, и чудовищной жары ноги Мартина быстро покрылись язвами. Мучительно было осознавать, что эта невыносимая вонь – его собственный запах. Он даже представить не мог, как её воспринимают остальные.
