– Утро, уже утро! Где же вы так долго были? На заседании? Ого!
– Заседаем редко, но зато крепко, – ответил Григорий.
– Вот как!.. – Юлия посмотрела в лицо Григория и, заметив в нем выражение чего-то особенного – мягкого и сильного, тоже смутилась, торопливо прибрала волосы и, опустив голову, спросила: – Этот город, где Федор Митрофанович лежит в госпитале, очень далеко?
– Нет. А что?
– Я хочу туда поехать. Вы советуете?
Григорий насупился и, вышагивая от изразцовой плиты к углу стола, нехотя ответил:
– В таких делах советчики, мне кажется, – лишние люди. А кто вам сказал, что он в госпитале? А, Дарьюшка! Ну-ну. Да, он в госпитале. В тяжелом состоянии.
И опять шаги и хмурое покашливание. Юлия сказала, что она завтра выедет в Степногорск. Шаги Григория замерли. Он тихо сказал:
– Я хочу только одного… Чтобы вы были счастливы.
На вокзале сутолока, шум. Только что прибыл пассажирский поезд. Юлия в светлом коверкотовом пальто и в белой кружевной косыночке вышла за ворота вокзала и, не зная, в какую ей сторону пойти, остановилась в стороне от потока пассажиров.
Сумерки сгустились. Над городом, над продымленным вокзалом плыли рваные весенние тучи, черные, как хлопья угольного дыма. Гудки маневровых паровозов, свистки сцепщиков, голоса людей на вокзальном дворе – все эти звуки были не резкими, как это бывает в морозную зимнюю ночь, а такими же сырыми, как и весь воздух, насытившийся влагой оттаявшей земли.
Только что прошли люди с поезда, теперь шли новые на вокзал, к другому поезду, через час отправлявшемуся. Юлия остановила незнакомку в плюшевой жакетке и спросила, как пройти к Пушкинской улице и к госпиталю. Незнакомка ответила любопытным взглядом, проговорила:
– Пушкинская тут недалече. А госпиталь…
– А гостиница тут есть? – спросила Юлия.
Незнакомка не успела ответить. К воротам вокзала подрулила санитарная машина с красным крестом на кузове. Юлия посторонилась от падающего на нее снопа света. Из машины вышли двое в белых халатах и третий – из кабины шофера, в шинели и в армейской фуражке. Двое в халатах вывели за собой человека в длиннополой шинели внакидку и с забинтованной головой. Юлия дико попятилась, пробормотала трясущимися губами: «Он… он…» – и, прижимая ладонь к щеке, натолкнулась спиной на незнакомку.
– Федор… Федор Митрофанович! – вскрикнула она.
Человек с забинтованной головой, выдернув руки у санитаров, припадая на левую ногу, порывисто шагнул к Юлии. Мгновение он молчал, присматриваясь. Точно его поразила молния.
– Юлия? Юлия?! И это именно Юлия! – И большие впалые глаза на бледном скуластом лице Федора смотрели из-под соболиных бровей удивленно и радостно. – И как ты здесь, золотцо? и давно ты здесь, золотцо? – бормотал он и, протянув руки, схватил Юлию в объятия; он ее поцеловал своими запекшимися губами в ту же щеку, как и в первый раз в ограде, и, что-то вспомнив, проговорил: – А вот теперь я пьян, золотцо!.. Вот теперь я действительно пьян!
В его голосе звучала большая печаль. Юлия, прижавшись щекою к его шинели и подняв мокрые глаза, что-то хотела сказать, но только улыбнулась кротко, жалостливо.
– У меня все неудачно, золотцо, – говорил Федор, всматриваясь в лицо Юлии, – все неудачно!.. Вот везут теперь к профессору-хирургу. Тут пробовали оперировать, а вышло скверно. Мне теперь все хуже и хуже. Что я говорю? В глазах такая отвратительная муть… Дай руку… Я все падаю… Юлия… Люблю тебя, золотцо. И как же ты здесь? Приехала? А… Я что-то хочу тебе сказать… Да вот свистит… Так пронзительно свистит, дьявол! Ты постой… я вот сейчас тебе это место… Руку не убирай, золотцо. Какие-то тут, черт знает, колючие ямы!.. Руки не убирай, я все падаю…
Глаза Федора дико блуждали. Он заговорил о чем-то диком и непонятном. Юлия не разобрала. Кто-то схватил ее за руку и с силой отдернул в сторону. Санитары, подхватив Федора под руки, повели его в вагон. А он все еще выкрикивал какие-то непонятные слова.
По щекам Юлии катились слезы, солоноватые, теплые, как брызги морской волны. Она ничего не видела вокруг.
Но кто это сжимает ее руки? Сжимает до боли. Кто это говорит что-то страстное, знакомое, родное… и целует, целует в губы, щекоча усами.
– Вы с ума сошли?! – вскрикнула Юлия, выдернув руки и оттолкнув от себя человека в шинели.
– Ты что, Левка? Или ты меня не узнаешь? Ай-ай, Левка, да что ты на меня так смотришь? Ай-ай!
– Сережа… – прошептала Юлия трясущимися губами и, широко раскинув руки, кинулась на грудь старшему брату.
– Эх, Левка, Левка… Какая ты в любви рассеянная. Но что же ты плачешь? Нехорошо, совсем нехорошо. Надо радоваться. Папа и мама пишут мне слезные письма из Алма-Аты и считают тебя погибшей… А ты жива да еще влюблена в майора Муравьева. Хороший он человек. Замечательный человек! Но как же ты попала сюда?
