– И все-таки, и все-таки о неудачах не говорят громко, – закончил Милорадович и, откинув свое сытое тело на спинку жесткого стула, встретился с твердым, строгим взглядом Григория.
– Я говорю громко о неудаче, – ответил Григорий и медленными движениями рук достал из папки газеты. – Вы тут пишете, извините, черт знает что! Ведь вы же никогда в Приречье не бывали? И никогда не изучали Приречья. Как можно писать? Не понимаю. Мне верили? Ну-ну. А я бы не поверил. Я люблю пощупать собственными руками и люблю подумать. Да, да, имею такую привычку.
Чернявский разразился таким громким смехом, будто прокатил железную бочку по кабинету Нелидова.
– Вот это мне нравится – работать запоем и думать запоем! Ха-ха-ха… – пробасил он, энергично взмахнув рукою.
Седые брови Милорадовича поползли на лоб и там замерли. Матвей Пантелеймонович плотнее поджал под стул ноги и с кислою миною брезгливо сжатых губ из-под бровей посмотрел на Чернявского. «Таинственный мрак – душа геолога, – подумал Одуванчик о геологах. – Молодо-зелено».
– И что это за параллель с Криворожьем? – хмуро спросил Муравьев, ткнув пальцем в абзац статьи Милорадовича, густо отчеркнутый красным карандашом. – Вздор, извините. Нам еще решительно ничего не известно, каким будет Приречье, мы только верим в него. И кто знает, что и сколько там лежит? А если там пусто, тогда как, профессор?..
Розовые щеки профессора вспыхнули, будто их обожгло пламя. Пухлые руки безжалостно мяли платок. Милорадович хотел сказать что-то в свое оправдание, но только кашлянул, встал и, легко поклонившись Нелидову, с достоинством вышел из кабинета.
Время перевалило за полночь. Редькин, примостившись в углу за диваном, так всхрапывал, что даже Одуванчик вынужден был толкнуть его в бок. Чернявский успел за это время высказаться пять раз. Три раза за продолжение изысканий в бассейне Приречья, два раза против. Молодой геолог Ярморов решительно отстаивал разведку и, как того никто не ожидал, обращаясь к Одуванчику, спросил:
– Скажите, Матвей Пантелеймонович, где лежат кремнеземы в Приречье? Где лежит платина и руды вольфрама?
Одуванчик выпрямился на стуле и, недоумевая, поглядел на Нелидова, как бы обращаясь за разъяснением.
– Что же вы молчите? – допытывался Ярморов.
– То есть, позвольте, Яков Георгич! Я не понимаю вопроса. Какая платина?.. Что за руды вольфрама?..
– Я спрашиваю, где экспедиция Крутоярова обнаружила руды вольфрама? И не следы, а коренное залегание. Руды платины, свинца? Вы же должны знать! Через ваши руки прошли все документы экспедиции Крутоярова.
Ах вот в чем дело!
Одуванчик заметно подтянулся, подчеркнуто поджав свои тонкие, скупые губы. Так, значит, Муравьев с Ярморовым докопались до историйки экспедиции Крутоярова?
– В доподлинном смысле, – начал Одуванчик, медленно и важно поднимаясь, – могу сообщить совещанию. Да, я имел честь работать главным геологом экспедиции особого назначения Академии наук. Но я не имею ни данных экспедиции, ни документов. Все данные, Яков Георгич, бесследно исчезли еще в тридцать седьмом году. Полагаю – не обошлось без вредительства, хотя преступники и не были пойманы. Но я как главный геолог той экспедиции действительно могу подтвердить, что в бассейне Приречья, на территории тысячи квадратных километров, найдены были редкие земли, руды вольфрама, кобальта, молибдена и многих других, не менее редких металлов и минералов. Но вот данных, данных под руками нет. Их надо найти новой экспедиции. И мне кажется, если смотреть на Приречье с перспективной точки зрения, мы должны снарядить туда крупную экспедицию. Надо ставить вопрос перед главком о геофизической разведке всего этого района вплоть до Крайнего Севера.
– Да у нас и самолетов нет, чтобы провести такую разведку, с этим делами, – буркнул Нелидов, что-то записывая на поле маршрутной карты Муравьева. – Для такой съемки надо иметь, с этими делами, не менее пятнадцати тяжелых самолетов. А где они?
– А время будущее? – намекнул Одуванчик.
– Будущее!.. Вы двигайте настоящее и все такое, с этими делами! Настоящее, настоящее!.. Время не ждет.
Нелидов встал и, нервно шагая возле стола, сказал:
– И он прав! Когда-то я работал у американских золотопромышленников на Лене. Знаю их и все такое. Тогда я был молод и помню, хорошо помню, как мне читал нотацию американский делец сэр Смит Вест-Ланге. Он говорил: «Рус, тут много золота! И это золото, рус, пойдет все в Америка! Ищите, ищите, ищите!» И мы искали. Брали только там, где лежало много, а малое втаптывали глубже в землю! Таков был закон американских золотопромышленников. У нас другие законы – богатства недр принадлежат народу. Ищите, говорят нам, ищите и двигайте народное хозяйство вперед! И мы не имеем права по-американски смотреть на поиски. Брать только там, где легко взять. Надо взять и там, где трудно, с этими делами. Приречье – трудный узел. Но мы возьмем Приречье, возьмем!
– Вот это мне нравится! – визгливо воскликнул Чернявский. – Работать запоем и любить запоем!
– Я за Приречье! Там есть железо, есть. И мы возьмем это железо, – уверял Ярморов.
Одуванчик напомнил:
