– Вот что я тебе скажу, Левка ты моя влюбленная!.. Левка, ты мой непоседливый бесенок!.. – говорил Сергей Сергеевич сестре на перроне перед отходом поезда. Они стояли под светом фонаря у вагона. – Вот что я тебе скажу. Муравьева ты не беспокой! Ни в коем случае. Категорически запрещаю. Твой этот визит наделал много зла. И укол не действует. Вот что ты наделала, влюбленная!.. Это я тебе говорю как врач. Положение у него скверное, хвастаться нечем. Его судьба в руках хирурга. Но в таком его состоянии операция невозможна. Будут ждать. Как долго? Не знаю. Я буду там работать и подготавливать его к операции. Извлекать осколки из черепа – нелегкое дело. Очень даже нелегкое!..
Подставляя рдеющее лицо под дуновение ветра, слушая брата, Юлия думала о Федоре… Любовь началась у нее не цветами, не птичьим весенним щебетом под сиреневым кустом, а так, как это чаще всего случается в жизни: терпкой горячей болью в сердце.
– Думаешь о нем? – спросил брат.
– Нет, нет, – торопливо проговорила Юлия и, подняв большие печальные глаза на брата, улыбнулась. – А у тебя усики.
– Усики, Левка, усики, – смеясь, ответил Сергей, и они пошли в вагон.
Сергей Сергеевич Чадаев, военврач 2-го ранга, после долгих фронтовых дней был переведен из действующей армии в офицерский госпиталь. И вот сейчас сопровождал майора Федора Муравьева с новым назначением в госпиталь. С сестрой Юлией он не встречался с начала войны.
Маленький, щупленький, с чуть вздернутым носом над мясистыми честолюбивыми губами, Сергей Сергеевич обладал ничем не выдающейся фигурой. Просто маленький человек в шинели. Но стоило этому маленькому человечку заговорить, как он полностью овладевал вашим вниманием, и вы навсегда запоминали этого тщедушного человечка. Когда он говорил, его большие карие глаза сияли лукавством. Он любил острить, подмечать в человеке смешное и говорить серьезным тоном о смешном. Среди друзей он был незаменимым собеседником. В разговор он врывался сразу, порывом.
В вагоне Федору отвели первое купе и отделили его от проходного коридорчика широким суконным одеялом. От Федора ни на минуту не отлучались два дюжих санитара: Лукашин и Бабочкин.
Сергей Сергеевич и Юлия расположились в соседнем купе. На верхних полках лежали старушка в вязаной кофте и молодой человек в черном костюме, который долго присматривался к Юлии, потом закурил, отвернулся и лег на спину. На нижней боковой полке всхрапывал лысоголовый человек с толстым носом. У его ног, забившись в угол, в тень, сидел курносый белобрысый паренек лет двенадцати в бабьей широкой кацавейке.
– Любовь, любовь, – насмешливо говорил Сергей Сергеевич, но глаза его не смеялись. – Да что такое любовь, Левка? Разве это можно сравнить с моей любовью к тебе, к медицине? Нет, нельзя. Можно ли эту любовь сравнить с любовью к своей руке, ноге, к носу, пуговице, кителю? Нет, нельзя. Так что ж это такое?
Юлия повела головою. На ее мягкий округлый подбородок упала тень растрепанных кудрей.
– Знаете, что такое любовь? – вдруг ввязался в разговор голос сверху.
– Ну, ну, объясните, – подбодрил Сергей Сергеевич молодого человека в черном костюме.
– Я лично паровозник. И понимаю это так. Представьте себе человека паровозом… Так вот, будет ли двигаться паровоз при наличии пара, но без колес? Будет пыхтеть, свистеть, а двигаться не будет. Любовь движет человека.
Сказав это, молодой человек снова лег на спину и больше уже не говорил.
Светящиеся в сумраке глаза Юлии остановились на черном поблескивающем окне. «Тук, т-ук. Ту-т-ук…» – стучали вагонные скаты. «Если его не будет… – у Юлии так заныло сердце, словно его кто-то сжимал горячей рукой. – Да почему его не будет? Почему?»
Сергей Сергеевич разобрал постель, проведал Федора и, дымя папиросой, сказал:
– Пора, Левка, отдыхать. Гони от себя страх – и все будет ладно. Отчаяние и страх – бич человеческой жизни. – И, стянув с ног хромовые сапоги, положил их в изголовье, лег на спину, и не успела папироса потухнуть в его губах, как он уже захрапел.
– А, дьявол! Ты бьешь крестовой дамой! А вот я тебя пиковой, пиковой! – прогремел по вагону голос Федора и разбудил Юлию.
Она порывисто встала и в чулках на цыпочках прошла к соседнему купе, отогнула край одеяла и удивилась: два дюжих санитара, белобрысых, краснолицых, играли с Федором в подкидного.
Федор, поджав под себя калачиком ноги, сидел на скомканной постели в кителе нараспашку, под которым белела расстегнутая сорочка. Взглянув на Юлию из-под соболиных бровей, что-то вспомнив, улыбнулся, проговорил:
– Все хорошо, золотцо. В чердаке моем черти на покой ушли – вот и я отдыхаю. А этот эскулап – твой брат? Эх и крут же он! Эх и крут же он. – И, бросив карты, позвал Юлию в купе.
– Нет, нет. – Юлия покачала головой. – Я прошу тебя… Федя… Усни, – смущенно сказала она. – Я прошу тебя… Ты же сам прекрасно понимаешь, – и строго посмотрела на санитаров.
– Я же говорил, нельзя, – буркнул Лукашин.
– И я про то же самое, – проворчал Бабочкин.
