– Вопрос о железе – это вопрос о будущем нашей промышленности, – напомнил Нелидов. – Вот в этом журнале, – он взял со стола американский геологический журнал, – предрекают миру железный голод. Но мир живет и будет жить! Мы будем искать новые месторождения. Мы научимся плавить бедные руды. И когда не будет больше богатых руд, мы возьмемся за бедные. Но если цена железа поднимется до цены серебра, тогда мы будем добывать железо из гранита! Да, да, из гранита! А сплавы? Разве легкие, устойчивые сплавы не придут на смену железу? Алюминий поднимает нас в воздух. Мы строим дома, плотины, промышленные сооружения из железобетона. И, вероятно, наши дети будут жить среди алюминия, лития, бериллия, среди кальция и магния, которых так много в природе! Но это – будущее. А настоящее…
Рука Нелидова тяжело легла на стопку записок и геологических отчетов. Глаза его заискрились недобрым огоньком.
– Надо искать всерьез! Довольно заниматься пустословием! – Режущий взгляд Нелидова остановился на вихрастой голове Одуванчика.
Матвей Пантелеймонович, не выдерживая этого взгляда, разразился продолжительным кашлем, пожаловался Тихону Павловичу на плохое здоровье и сморкнулся в синий платок.
Закончив, Нелидов попросил выступить профессора Милорадовича.
Одуванчик приподнял брови и с подобострастием посмотрел на тучную, сытую фигуру Милорадовича в черном костюме. Профессор мягкими, кошачьими шагами подошел к столу и, пощипав двумя пальцами седой клин бороды, глядя куда-то в пространство, мимо присутствующих, заговорил так отвлеченно, что даже Одуванчик не понял, к чему он клонит. «В доподлинном смысле, он начинает с мезозойской эры, – с удовлетворением отметил Матвей Пантелеймонович. – И надо думать, за полчаса приблизится к ледниковому периоду и к тем древним формациям кембрийской эры, которые… М-мм-м…» – Одуванчик насторожился. Милорадович внезапно оборвал вводную часть и перешел к самому существу вопроса:
– Во всяком случае, – говорил он, все так же скользя взглядом в пространстве, – во всяком случае, я надеюсь высказать свои убеждения открыто, но без догматизма, твердо и ясно, всегда сознавая, что многие из наших объяснений не более как попытки объяснения и имеют только временное значение.
«Как он подзакрутил!.. М-мм-мм… Превосходно!..» – в умилении отметил Одуванчик.
– Нельзя ли точнее? – попросил Сапаров.
– Конкретнее, с этими делами, – буркнул Нелидов, морщась от разглагольствований профессора.
Милорадович помолчал.
– Есть умы нетерпеливые на пути исследования, – продолжал он. – Умы, которые всегда готовы броситься в необъятное море предположений. Тут они предполагают то-то. Там – то-то. А по сути – ни там и ни там ничего нет. Что мы знаем о бассейне Приречья? – спросил Милорадович. – Мало или ничего! Знаем, что там нижний палеозой представлен нормально-осадочными породами кембрийского и силурийского возрастов, входящими уже, собственно говоря, в состав окраинных частей бассейна. Литологический состав.
Профессор погрузился в подробную геологическую характеристику бассейна Приречья. Научные термины сыпались из его уст один за другим. И ни слова в ответ на прямой вопрос: есть в бассейне Приречья крупное железорудное месторождение или нет?
Заседание затягивалось.
Иван Иванович, покинув геологоуправление, разбрызгивая бахилами грязь, проходил квартал за кварталом. Он направился на набережную, к дому Муравьева.
…После похорон Федора в доме Муравьевых было печально. Фекла Макаровна уехала в колхозы отдаленного района. Феофан Фомич после потери любимого племянника совсем отбился от дома и проводил на заводе дни и ночи. И только Григорий, как и прежде, пытался работать и днем и ночью. Он никогда не говорил о Федоре, но постоянно думал о нем.
Юлия внимательно присматривалась к Григорию. Она знала, что его постигла неудача, что над ним сгустились тучи и ему очень тяжело, и болезненно переживала это. Но Григорий был все такой же с виду спокойный, замкнутый, молчаливый, старался не показать своих чувств и переживаний. Ему приятно было видеть участие Юлии, ее ободряющий взгляд, но он не говорил с ней о своих делах. И она понимала это.
Юлия сидела с Дарьей за чаем, когда в сенях раздались чьи-то шаги.
– Диво, прямо диво, кто там ломится? – насторожилась Дарья.
– Кто-то к нам, – ответила Юлия, поставив чашку на блюдце.
В сенях что-то грохнуло и с железным звоном покатилось. Юлия быстро прошла через комнату, открыла дверь в сени. На нее из темноты глянули широко открытые глаза, затем придвинулось бородатое лицо.
– Эх-хе! Вроде не туда попал, – сказал со вздохом Иван Иванович, перенося свое тело через порог. – Там две двери; одна справа, другая слева. И в ту и в другую… И темень! Вроде што-то рухнуло.
Иван Иванович снял картуз, осмотрелся, вздохнул, а тогда уже спросил:
– Тут ли квартира Григория Митрофановича?
– Да, здесь.
