«Я, – говорил себе Одуванчик, – имею пять способов приобретать и двадцать пять способов тратить. Теперь я приобретаю, а тратить буду потом. Всему свое время. У цветка не спрашивают, почему он цветет, но все знают, что цветок отцветает и вянет. Так и я, пока я цвету, я приобретаю, когда я отцвету, я буду тратить».
И эту свою «философию» Одуванчик с удовольствием развивал в часы досуга, не догадываясь даже о том, что такой философией жили обыватели за много лет до его рождения. В обществе же, среди людей, Одуванчик говорил и делал так, как делали и говорили другие. Он всегда первым являлся на собрания и заседания, участвовал в общественных комиссиях, писал статьи в стенгазету, но все это он делал не от души, а от ума, с расчетом. Так же он и читал газеты, не потому, что испытывал потребность в таком чтении, а чтобы составить по газетам какое-то «меню» на день для разговоров с людьми. Своего же мнения о событиях он не имел.
У Одуванчика не было никакой цели в жизни. Да и Одуванчика единого и неделимого также не было. Был Одуванчик внутренний, туманный, противоречивый, всегда скептически ко всему настроенный и ни во что не верящий, и был Одуванчик внешний, суетливый, везде сующий свой птичий нос, самодовольный, осмотрительный, знающий геологию, как содержимое своих карманов. Одуванчик редко ошибался в своих геологических выводах, и не потому, что его знания были совершенны, а потому, что он никогда не предпринимал рискованных шагов.
Одуванчик слыл образованным человеком и всегда с особенной торжественностью говорил о том, что он еще в 1915 году закончил университет. Но если бы спросить у Одуванчика, что прежде возникло – дух или материя, он не сумел бы ответить, ссылаясь на то, что он человек беспартийный. В действительности Одуванчик был невежественным человеком, он верил в приметы, в дурной глаз и в дореволюционные годы даже занимался спиритизмом.
«Ну, теперь Катерина рвет и мечет в доподлинном смысле», – подумал Одуванчик, приближаясь к своему дому. Он был доволен, что сумел подпустить такую шпильку, от которой Катерина надолго потеряет душевное равновесие.
Дома Одуванчика встретила приземистая, важная Анна Ивановна, в полосатом халате, и первым ее вопросом было:
– Ну, что Муравьев? Утвердил план?
Анна Ивановна, как секретарь геологоуправления, принимала, участие в составлении объяснительной записки к плану.
– Что же ты молчишь?
Матвей Пантелеймонович только махнул рукой, давая этим понять Анне Ивановне, что ему крайне неприятен разговор о Муравьеве. Анна Ивановна, будучи человеком не столь одаренным от природы, чтобы понимать язык жестов, сочла себя оскорбленной. Как! Он не желает разговаривать с ней? И губы Анны Ивановны сжались в упрямую твердую складку.
Матвей Пантелеймонович, видя в лице своей обожаемой супруги эту мгновенную перемену, не обещающую ничего доброго, поспешно размотал пуховый шарф, снял черную, отороченную серым каракулем бекешу и, неся ее на вытянутой руке, как некую драгоценность, убрал в гардероб в прихожей. Посмотрел там в зеркало, с удовлетворением отметив здоровый румянец на щеках, и тогда уже вернулся в просторную гостиную, заставленную буфетом, стульями, диваном, украшенную картинами и двумя зеркалами в резной оправе.
Анна Ивановна стояла теперь у круглого стола. Над столом под зеленым абажуром с бахромой горела люстра.
– Мне кажется… в доподлинном смысле… – начал было Матвей Пантелеймонович, хихикая и потирая руки в предвкушении ужина.
– Тебе кажется!.. – прервала Анна Ивановна, окинув пронизывающим взглядом фигуру супруга с головы до пят. – Тебе все кажется!.. Кто разведывал Бареневский хребет?
– Бареневский хребет?
– Бареневский. Или ты забыл? Память-то у тебя коротка! Все забываешь. И что ты только помнишь? А вот другие за тебя все помнят и все знают!
– Другие? Что помнят?
– Все помнят! А у тебя ни памяти, ни мнения своего – ничего нет! Думает за тебя Милорадович. Работает Муравьев. Вот я и хочу знать: кто разведывал Барени, ты или Муравьев?
– Я или Муравьев?!
Брови Матвея Пантелеймоновича удивленно поднялись.
– Я или Муравьев? – переспросил он. – Хотел бы я знать, какие штаны носил Муравьев в те годы? В доподлинном смысле, он ходил тогда без штанов! Разведку возглавлял я в 1923 году. М-м… в 1923 году!
– И что ты там нашел?
Матвей Пантелеймонович погрузился в глубокое раздумье. Он важно опустился в кресло, положил ногу на ногу, потер глаза, посмотрел на кончики своих пальцев, как бы изучая их, а тогда уже сообщил:
– Ты хочешь сказать: что я там искал? М-м… Адский металл. Золото! В геологическом отношении Барени являются предгорьем Саралинского золотоносного хребта. Помню, мне там встретился кусок магнитного железняка с зернами самородного золота. Но… промышленного месторождения там… м-м… нет.
– А бокситы?
– Бокситы? М-м… мне кажется…
– Тебе все кажется! А там бокситы – алюминий, вот что там! – выпалила Анна Ивановна. – Муравьев потянет тебя за нос. Он тебя потянет!
– Меня? За нос?!
