– А кого же? Тебя! – говоря так, Анна Ивановна с шумом отодвинула венский стул, пошла к письменному столу, взяла какую-то стопку бумаг и подала ее Матвею Пантелеймоновичу. – Он не из простачков, как я вижу, – говорила она, энергично жестикулируя. – Он не из тех! Это вы при Васильеве работали так и сяк. При Муравьеве будете работать вприпрыжку. Так вам и надо! План по Талгату не утвержден? А я что говорила? Я это предвидела. Он требует документальности и документальности. И подумать, Муравьев – начальник отдела металлов!.. Где же был ты? Где же твое влияние, твои связи? Или все это ничто? Дым? Так и есть – дым.
Анна Ивановна, приходя в возбуждение, имела привычку говорить громко, резко и вдобавок пользоваться самыми рискованными эпитетами. Из ее дальнейшего рассказа Матвей Пантелеймонович узнал, что Муравьев заготовил особо важный доклад в Москву о месторождении бокситов в Бареневском хребте, и копию этого доклада она не подшила в дело, а принесла почитать Матвею Пантелеймоновичу. Тогда, в те далекие дни, Одуванчик, возглавляя поисковую партию, поставил на месторождении крест. Он искал только золото. Теперь Муравьев опроверг доводы Одуванчика. А бокситы – это бомбардировщики, истребители. Это легкие устойчивые сплавы. И те пластообразные залежи древней коры выветривания, которые таят в себе Барени, надо дать промышленности. Немедленно. Теперь же! Там же, в Баренях, были встречены руды цинка.
– Ну, что теперь скажешь?
Одуванчик читает доклад Муравьева и содрогается от зависти. Какая ясность ума! Какая проникновенность, какие широкие познания у этого безусого юнца!.. Да кто он? Птенец. Птенец!.. И куда он метит? Что он еще скажет завтра, послезавтра? Он изучил даже такие документы, о которых Матвей Пантелеймонович и понятия не имел, будучи начальником бареневской партии двадцать лет назад! Откуда он сумел их заполучить? Из Томска или Иркутска? Алюминий, алюминий!.. Чувство досады, стыда, зависти, самообвинения – все смешалось и бурлило в Матвее Пантелеймоновиче. Проспал Барени!.. А тут еще Талгат, Саяны, Барольск…
Какое-то мгновение Одуванчик находился еще под неприятным впечатлением от доклада Муравьева. На его лице отразилось что-то похожее на работу мысли: брови его нахмурились, глаза посуровели. Но сосредоточиться Матвею Пантелеймоновичу так и не удалось: до него донесся раздражающий запах ужина. Теперь он уже не мог думать ни о Баренях, ни о бокситах и алюминии, ни даже о том, что Муравьев не уделил ему и двух абзацев в своем докладе; единственное, что занимало его, это был ужин, мясной, с маринованными белянками, с кетовой икрой под зеленым луком. Ах, какое удовольствие насытить утробу вкусным ужином, а затем сытым взглядом скользнуть по богатой обстановке комнат, удалиться к себе в кабинет и там, в уютном мягком кресле, предаться праздным размышлениям. Ах, какое удовольствие!..
– Не кажется ли тебе, Аннушка, к грибочкам следует подать нечто наиболее существенное и необходимое как для пищеварения, так и для приятного расположения духа, а? – спросил Матвей Пантелеймонович, слегка подавшись вперед всем корпусом.
– Мне ничего не кажется!
– Очень жаль, очень жаль! А я что-то прихварываю, – пожаловался Матвей Пантелеймонович, ухватившись за левый бок, – в кабинете сквозняк, погода скверная и вообще, в доподлинном смысле…
– Ты здоровее слона! – определила Анна Ивановна, подавая на стол бутылку со столовым вином. – Барени улетели? – спросила Анна Ивановна и показала пальцем в сторону резного буфета, точно Барени находились в каком-то ящике буфета, а потом улетели по вине Матвея Пантелеймоновича. – Улетели, улетели!.. Была птичка с рукавичку, а теперь и той нет!
Матвей Пантелеймонович сморщил свой птичий нос, но тут же улыбнулся и с отменным усердием взялся за жаркое и грибки.
Анна Ивановна хорошо знала способности мужа притворяться больным. «Его и пулей не прошибешь, – отметила Анна Ивановна. – Куда там пулей!.. Ядром из пушки не прохватишь!» При этом Анна Ивановна имела в виду ядро от пушки Пугачева, которое она видела в историческом музее.
«А дом мой полная чаша, – думал между тем Одуванчик, старательно пережевывая мясо. – Что Барени? Мрак таинственной неизвестности!.. А вот тут я живу, доподлинно! Еще бы мне купить где-нибудь радиолу или фортепьяно, м-да. Так это, для полноты картины!..»
Но квартира четы Одуванчиков и так являла собой довольно законченную картину мещанского благополучия.
