«Я и есть Одуванчик», – ответил Матвей Пантелеймонович заплетающимся от страха языком. Он хотел разглядеть лицо человека в смокинге и не мог. Видел шляпу, галстук, сверкающие кольца на пальцах, а лица не видел. «Неужели он без лица?» – спросил себя Одуванчик, леденея с ног до головы.
«Так, так, сэр! А я к вам из Америки, – сказала безликая тень в смокинге. – Америка не забывает своих верных друзей! Нет, нет, мы не забываем! У нас все записано и учтено, сэр. Ваше имя у нас в таком же почете, как и имя профессора Милорадовича. Я вас знаю хорошо, сэр. Мы с вами работали в Омске в доме Самардина, на углу Иртышской и Доровской. Не так ли, сэр, э? Я – Билль Смолетт. Билль Смолетт, э!»
У Матвея Пантелеймоновича перехватило дух, и что-то неприятное с морозцем сжало сердце. Дом Самардина!.. Дом Самардина!.. Одуванчик отлично помнит этот из красного кирпича дом со звездным флагом США! Да, да, со звездным флагом США! В доме Самардина в те годы размещалась американская экономическая миссия при правительстве Колчака. Одуванчик, в ту пору еще молодой, только что начавший свою жизнь, мобилизованный Колчаком, работал консультантом-геологом в экономической миссии. Но ведь это было так давно! Так давно!.. И кто, чья тень из прошлого стоит теперь перед Одуванчиком? Кто этот в смокинге, с таким ледяным, давящим взглядом? Чья тень?
В мозгу Одуванчика вмиг открылись все клапаны, которые были так плотно замурованы до этой минуты. Из какого-то уголка памяти вдруг выглянул американский военный атташе, суровый и даже жестокий полковник Чэттерсворт и его шеф мистер Ричард Смарт. И… какой-то молодой человек с выпуклыми рачьими глазами. Этот молодой мистер с выпуклыми глазами весьма удачно делал свою карьеру в доме Самардина. Его звали Билль Смолетт! Билль Смолетт! Неужели эта тень в смокинге и есть тот самый молодой мистер, с которым Одуванчик путешествовал однажды по Саралинскому золотоносному кряжу и потом так позорно бежал от партизан.
Все эти сумбурные мысли промчались в мозгу Одуванчика с молниеносной быстротой.
«Вот я и пришел, сэр! Вот я и пришел, сэр! – говорила тень Билля Смолетта, ехидно посмеиваясь. – Что-то я вижу в вашей хижине от Америки, э? Что-то от Америки!» – И тень скользнула взглядом по столам, столикам, этажеркам, диванам, статуэткам, хрусталю… «Э, да вы настоящий американец! Весьма похвально, сэр! Я польщен. Надеюсь, между нами установится добрая дружба! Война войною, а дружба дружбою!»
И тень вдруг исчезла, точно дым.
И вот теперь Матвей Пантелеймонович сидит на своей постели, а уснуть не может. «В доподлинном смысле, я его так хорошо видел, что кажется он где-то здесь!» От этой мысли у Одуванчика, когда-то занимавшегося спиритизмом, по спине пробежал холодок. В спальне темно и мрачно.
– Анна! Анна! – позвал Матвей Пантелеймонович жену, спящую на соседней кровати.
– А? Что?
– Не кажется ли тебе, Анна, что от Милорадовича несет не совсем русским духом, а? Что-то он недоговорил про американцев. Как ты думаешь: зачем едут американцы, а? Тут что-то не так, Анна! Что-то не так! Они ждут там у себя, в Америке, когда мы рухнем вместе с Германией, и вот теперь заезжают к нам в глубокий тыл посмотреть, сильны ли мы. Именно так, Анна. Именно так! Я-то их хорошо знаю! И то же самое говорит Муравьев. А это что-то значит, Анна. Это что-то значит. Муравьев неглуп. Нет, нет. Тут что-то не так! Милорадович многое утаил, я это чувствую. И пусть он сам пишет доклад. Как ты думаешь, а?
Анна Ивановна ответила легким храпом. Матвей Пантелеймонович встал, прошел к себе в кабинет, зажег там настольную лампу, зажег люстру в гостиной, натянул на себя теплый халат, закурил ароматную папиросу и долго ходил по комнатам: из кабинета в гостиную и обратно. Он припомнил и то недоброжелательное, высокомерное отношение американцев, каким был окружен в доме Самардина, и свою жалкую роль, которую он играл в этом доме, и то, как он проклинал потом американцев. «Нет, нет, тут что-то не так! – твердил ему внутренний голос. – Не так просто они едут к нам. Не так просто! Надо бы поговорить с Нелидовым», – решил Одуванчик.
Впервые в жизни Матвея Пантелеймоновича посетила бессонница.
Муравьев действительно решал свою внутреннюю задачу, только не ту, о которой говорил Одуванчик Катерине Нелидовой.
«Есть железо в Приречье или нет там никакого железа?!» – вот задача, которую решал Муравьев.
Многие побывали в бассейне Приречья и забыли его. Дебри, хмурые, непроходимые, безлюдные, далекие! Кто их будет помнить? Исследователь Севера Мессершмидт назвал эти дебри адом, дно которого вымощено золотыми слитками. Он побывал там в первой четверти XVIII столетия. Геолог Чекановский еле выбрался оттуда живым. Яворовский проклял этот далекий край. Неутомимый, энергичный Сергей Обручев вывез из Приречья кое-какие образцы железной руды, сурьмы, хрома, никеля, спутников платины… Кто там только не бывал! Шли годы. Паутиной покрывались папки исследователей с записями и журналами.
