И действительно, Бронислав Леопольдович без зазрения совести пользовался своими подробными записями лекций Чадаевой. Для этого он придумал такой трюк. Каждый четверг в Доме художников, в зимнем зале, устроенном по вкусу Ясенецкого, собирались все любители живописи и ваяния: студенты, учащиеся, армейцы. На этих «четвергах» Ясенецкий читал курс истории мировой живописи, полностью используя тезисы и записи лекций Чадаевой. Каждый четверг Чадаева была занята в школе и не могла присутствовать на вечерах любителей. Так уж подстроил хитроумный Бронислав Леопольдович.
Легла зима.
Закрутились снежные вихри – неистовые, студеные! Пышным горностаевым убором покрылись хвойные, дремотные леса, кое-где мелькая из-под снега изумрудной зеленью иголок. И березы, тополя, заросли кустарника, совсем недавно радовавшие глаза своим багряным осенним убором, теперь застыли, будто на них дохнул льдом суровый север! Лишь при ветре они стряхивали свои иглы-кристаллы и стояли шершавые, колючие и печальные.
Изо дня в день дул ветер, то тихий, то бурный, переметая в торосистых льдах дороги и гоня перед собой тучи сухого колючего снега куда-то в синь правобережной тайги, вплотную подступавшей к городу за железнодорожным мостом. Разлоги таежных хребтов грозно упирались тупыми лбами в скованный торосистым льдом Енисей, словно хотели пойти навстречу левобережному хребту и потом уже, соединившись, остановить течение могучей реки, но так и окаменели, шагу не сделав друг к другу.
За островом Молокова на огромной поляне ровного, как скатерть, иссиня-зеленого льда стояли самолеты на лыжах, готовые в любую минуту взреветь своими мощными моторами и, поднявшись в морозное, стылое небо, взять курс на далекий север, к Ледовитому океану.
С середины декабря ветры севера улеглись, словно их где-то возле Курейки посадили на цепь. Зато вместо них пришли лютые морозы.
Первый мороз пришел в ночь на четырнадцатое декабря. Днем было еще тепло, пасмурно, от Енисея тянуло волглой сыростью. А к вечеру все стихло, кучами и в одиночку высыпали рясные звезды. Небо казалось высоким-высоким и необыкновенно светлым.
Когда Юлия ночью вышла в ограду, ее удивила настороженная, странная тишина: при таком безмолвии в деревне, случается, волки подкрадываются к овчарне. Невдалеке, где-то за перекошенными столбами ворот, раздавались приглушенные взрывы, точь-в-точь как на фронте, когда слушаешь отдаленную артперестрелку. «Где это?» – прислушивалась Юлия. Все там, наверное, на правом берегу! И что за странный город! Юлия до сих пор не знает его. А вот взрывы хорошо слышит. Это, как видно, где-то в горах.
Юлия долго стояла у крыльца, слушая далекие взрывы.
Одинокая ель в ограде со своим черным конусом не шумела, как в прежние дни, а была притихшая, подавленная. Глядя на поседевшую в одну ночь старую ель, Юлия думала, что и она такая же одинокая в доме Муравьевых, как вот эта ель. Муравьевы приняли ее как добрую гостью, и только. А ей так хотелось семейного тепла, уюта, отцовской ласковой руки. Она еще, в сущности, совсем ребенок, большой ребенок!
На Енисее раздался треск льда, да такой резкий, будто под ногами Юлии лопнула земля.
– Чо, дева, берет? – это вышла в ограду Дарья Муравьева. – Ишь как трещит Енисей? Знать – февраль будет теплым. Если декабрь лютует, февраль обязательно губы надует – теплом дыхнет да отталкою. А март опять завьюжит.
– Холодно… – поежилась Юлия.
– Да уж, – поддержала Дарья. – Холодно. Поди, к полсотне мороз подбирается…
И в самом деле, к утру ртутный столбик упал до 53 градусов ниже нуля. Чудовищно! Невероятно! Если бы в Ленинграде были такие морозы, люди бы вымерзли. Но здесь, на Енисее, легче было перенести мороз в 55 градусов, чем в Ленинграде в 15! Здесь мороз сухой; там – насыщенный туманами, сырой.
Когда утром Юлия вышла за калитку ограды, под ее ногами треснул асфальт, словно кто щелкнул бичом. «Я до дома Сурикова окоченею!» – испугалась Юлия и вернулась к Дарье Ивановне за полушубком.
А мороз крепчал. Снег скрипел, не слипаясь в комья, а рассыпаясь, как песок. Навстречу шли машины с зажженными фарами, так дымилась земля от мороза. В шести шагах ничего не было видно, как в толще воды. Деревянные заплоты, телефонные столбы, голые деревья покрылись серебряными иглами куржака, словно и они продрогли. Горизонты сузились, сдвинулись к черте города. И даже в походках людей появилась какая-то странная мелкота шагов. Все куда-то спешили, перебирая ногами часто-часто. И все шубы, шубы, полушубки, толстые пальто, шали, шапки, пимы, теплые лохматые рукавицы, спрятанные в воротники лица, – только глаза виднеются. Каждый прохожий оставлял после себя белесое облачко пара, словно проходили не люди, а моторы – так замерзал теплый воздух от дыхания. Дым над крышами поднимался вертикально, словно спешил прямо к солнцу от замерзающей земли.
Юлия шла по городу, взволнованная и возбужденная первой картиной настоящей зимы в Сибири. «Теперь могу сказать, что и я – сибирячка», – думала она.
Мороз! Мороз! Мороз!..
