– Именно время, – перебила Ясенецкого Юлия. – И это время работает против вас. Нравится вам это или не нравится, а время не ваш союзник.
– Посмотрим, посмотрим, – угрожающе процедил сквозь зубы Бронислав Леопольдович и, сказав еще что-то менее внятное, бросил общее для всех «до свидания» и вышел в прихожую.
– Убит! Убит! – Лаврищев захохотал.
– Согласен! Согласен с вами, – горячо проговорил Воинов. – А вот с Кокориным надо работать нам, а не Ясенецкому.
– А я вот что думаю: пусть Кокорин покажет свою картину на краевой выставке; тогда он острее почувствует свою ошибку, – сказал Резунов, восторженно глядя на Юлию.
– А я доволен, – признался Григорий. – Очень рад, что провел два часа на вашей дискуссии. Очень рад! Хорошие мысли, идеи и даже хорошие дела рождаются там, где существует борьба мнений, споры, дискуссии.
– Вы довезете меня? – спросила Юлия.
– Ну конечно, довезем! Собирайтесь. Вася, заводи машину.
– Сию минуту, – сказал Вася, улыбаясь широким оскалом зубов.
Потерпев полное поражение в споре с Юлией, Ясенецкий в приливе нервозной раздражительности и ущемленного самолюбия несколько дней ходил угрюмый, помятый, осунувшийся, словно после тяжелой болезни. Он избегал открытых столкновений с Чадаевой и в то же время с присущей ему хитростью и лицемерием ткал какую-то тайную паутину, дабы укрепить свой пошатнувшийся авторитет в Союзе художников. Он охотно поддерживал любое предложение правления Союза, организовал выезд Воинова в длительную творческую командировку в село Шушенское, заискивал перед членами правления Стремовым и Резуновым, хвалил их пейзажи, говорил о незаурядности талантов и, как бы ненароком, ронял две-три фразы, компрометирующие Чадаеву. Что Чадаева? Недоросль в искусстве! Она не способна создать такое полотно, как у Резунова, Воинова или Стремова. Доченька профессора! Да ей ли до творческих мук? Гм!.. Так это, одно недоразумение. Баловство!.. И эта ее шинель из грубого солдатского сукна не что иное, как маскарадный костюм!..
– Знаете ли вы, почему Чадаева носит шинель? – как-то спросил Бронислав Леопольдович у Стремова. – Не знаете? Гм! Тут, видите ли, интригующие начала! Целая поэма, романтика! Да, да, романтика. Она везде и всюду старается показать себя фронтовичкой. Вот, мол, какова я! Это же так ясно! Она прекрасно знает цену своего красивого лица. И эти ее кудри после электрозавивок так ослепительно выделяются на фоне серой шинели. Разве вы не обратили внимание именно на эту сторону ее туалета? У! Изумительно! Но… глупо.
И если кто-нибудь возражал Ясенецкому, говоря, что Чадаева имеет пока только шинель, в которой она и приехала из Ленинграда, Бронислав Леопольдович искусно заминал разговор или, сообщив своему лицу беспристрастное выражение, говорил по секрету, что зарплата Муравьева давно уже перевалила за четыре тысячи рублей.
– Или вы этого не знаете? – спрашивал он. – Очень жаль! Муравьев в состоянии купить не одно зимнее пальто. Да и кто знает, что лежит в гардеробе Чадаевой в деревянном домике на набережной!.. Нам ведь ничего не известно.
– Но при чем тут Муравьев?
– Ах, как вы наивны, мой друг! – весьма загадочно удивлялся Бронислав Леопольдович, посмеиваясь в свою черную бородку.
Такие разговоры он заводил везде, где ему только удавалось встретить собеседника.
Постепенно, день за днем, Ясенецкий создал невыносимую обстановку для работы Чадаевой. Он контролировал каждый ее шаг в школе живописи. Везде и всюду показывал себя как строгий директор. Игнорировал любое мнение Чадаевой. И, кроме того, Ясенецкий присутствовал на каждой ее лекции. Садился на стул невдалеке от кафедры и, водрузив очки на нос, сидел этаким идолом до конца лекционного часа.
Однажды Чадаева не выдержала и выразила протест. Ясенецкий выслушал ее с ухмылочкой.
– Ах вот как! – сказал он. – Вам не нравится, что я, как настоящий советский директор, вынужден присматриваться к вам!.. Ну, знаете ли, сие от вас не зависит! Я хочу знать тех, кто у меня работает в школе. Я не могу доверить молодое поколение тому, кого я хорошо не знаю. Со своей стороны я уже предпринял кое-что. Запросил академию, кое-какие ленинградские организации. И вот когда придут ответы на мои запросы, тогда я успокоюсь. Время военное, знаете ли! – И опять елейное, вкрадчивое покашливание и смех в бородку.
«Какая же у него мелкая и ничтожная душа, – говорила себе Чадаева. – Все вкривь и вкось! И эта его напыщенность, самолюбование и лиловые очки – все мерзко и гадко!.. Все мерзко и гадко! Что он еще придумает? Скорее бы ответили из Ленинграда! И почему он тщательно записывает мои лекции? Неужели он пользуется моими мыслями в своих разглагольствованиях? Моими определениями советских картин он будет потом говорить о картинах французов, голландцев, итальянцев и американцев?»
