Ясенецкий вошел в роль проповедника. Он говорил, говорил и говорил. Его румяное, без единой морщины лицо сияло всеми оттенками удовольствия. Черные глаза то щурились, то суровели, как у драматического артиста на сцене. Он энергично взмахивал руками, не забывая в порыве славословия поправить галстук, лацкан пиджака, смахнуть пылинку с рукава, – и все это он делал важно, точно совершал какой-то священный обряд. Его медлительный бархатный баритон то поднимался, то падал до шепота, подобно взлетам морской волны. Он хорошо владел своим голосом и любил больше всего слушать себя, упиваясь музыкой своей собственной речи.
Ограниченный, нахватавшийся верхушек знаний, когда-то пробовавший свои силы в искусстве и даже написавший несколько натюрмортов, научившийся посредственно понимать творения других художников и достаточно бойкий на язык, Ясенецкий был вместе с тем человеком мелочным и даже злым в душе. Но он всегда улыбался. Светящаяся, ехидная улыбочка и сусальный взгляд из-под очков в лиловой оправе неприятны были каждому, кто с ним сталкивался.
Ясенецкий говорил, что его в свое время вытеснили из Ленинградского Союза художников злобствующие неудачники, но на самом деле все обстояло иначе. Сперва Ясенецкого приняли там хорошо и даже ждали от него чего-то необыкновенного, так внушительно он умел говорить. Но потом сразу всем стало ясно, что за дымовой завесой его слов кроется пустота. Он ничего не создал, но повредил многим. И его попросту прогнали. Так Ясенецкий попал в Сибирь. За внешней напыщенностью (отец его был потомком знатных шляхтичей) и здесь быстро разглядели его внутреннюю пустоту.
«Мельница, мельница, мельница», – говорил иронический взгляд Юлии, который так бесил Ясенецкого. Он понимал ее взгляд и, продолжая рассуждать, придумывал, чем бы уничтожить Чадаеву. Ба! Кокорин! Да, да, Кокорин!
«Мельница, мельница! – думала Юлия. – Любое хорошее перемелет в муку, в пыль!.. Мельница, мельница! Все запутает и сам запутается!»
Лаврищев, навалившись впалой грудью на набалдашник сучковатой палки, слушал Ясенецкого с сожалением, как слушает врач бред безнадежно больного человека. Резунов, широко открыв глаза, впитывал в себя каждое слово Ясенецкого. «Вот если бы я мог говорить, как он», – наивно думал Резунов.
Воинов слушал Ясенецкого, сидя на подоконнике. «Где же у него главная мысль? – искал Воинов. – Или нет у него никакой мысли, а так это все?..»
Муравьев слушал Ясенецкого внимательно. Губы его сжались в упрямую складку. В душе натянулась какая-то струна и зазвенела ненавистью. «Он говорит не то! Какая все это вредная галиматья! – говорил себе Муравьев. – И почему никто не остановит его?»
Но что творилось с Эмилией Федоровной! Она просто упивалась словами Бронислава Леопольдовича, как ароматом летних цветов. «Ах, как он говорит! Как он говорит! И сила в нем, и ум, и обаятельность! – Эмилия Федоровна не понимала, о чем говорит Ясенецкий, она восхищалась его голосом. – Только я, только я понимаю его полностью! Только я, только я», – говорила себе Эмилия Федоровна.
Ясенецкий замолчал так же внезапно, как и заговорил.
– Изумительно! Изумительно! – Эмилия Федоровна хотела захлопать в ладоши, но, неловко повернувшись на подлокотнике кресла, потеряла равновесие и чуть было не упала. Ее успел поддержать Ясенецкий. – Ах, спасибо, – сказала Эмилия Федоровна, скромно улыбаясь.
– Уф, как жарко! – вздохнул Лаврищев.
– Заумно, мудро, а непонятно, что к чему, – медленно проговорил Воинов.
– Что ты! Что ты, Кузьма! Все так ясно, – удивилась Эмилия Федоровна, не запомнив ни единого слова из получасовой речи Ясенецкого.
– Да-а, оно, конечно, дискуссия! – проговорил Резунов и покачал головою.
Стремов и Чадаева молчали. Григорий ждал, что ответит Юлия, и боялся, что она ничего не скажет.
– Значит, свет да тени? – спросил Лаврищев.
Ясенецкий разъяснил, что если художник создаст замысловатую комбинацию из красок и светотеней, то он создаст картину не хуже, чем если бы оперировал образами, заимствованными у природы.
– Но вопрос в том, как вы сумеете скомбинировать тона в своей картине! – Ясенецкий поднял палец до уровня узла своего лилового галстука.
