– Эва как! – Лаврищев покачал головою. – Эва как! Я-то думал, что мне померещилось, а оно и впрямь, ты, Бронислав Леопольдович, заехал вкривь и вкось! Лясы-то точить легко, а творить – тяжко! Ох как тяжко!.. – Лаврищев иногда пользовался тяжеловесными прадедовскими словами и поговорками, которые Ясенецкий принимал за оскорбление. Он любил речь изысканную, и вдруг старик говорит такими старомодными словами!.. – Я-то не хожу в мир на всякий блин, – продолжал Лаврищев, – но уж коли попал на блин Кузьмы Ивановича, то не ударю своим доброхотством в грязь лицом. Да и рад, что провел час в вашей беседе: орлы бьются, молодцам перья достаются, как-то говаривали старики. Я, батенька ты мой, Бронислав-свет-Леопольдович, сорок лет держу в руках резец и карандаш, а шутку такую, как вы сказали, не подам. Скульптура не терпит шутовства!.. Мрамор смеется, или плачет, или ненавидит. И все это без шутовства! Так-то вот, Бронислав Леопольдович!
– Нет, позвольте, позвольте! – Ясенецкий вытащил из нагрудного кармана футляр, достал свои очки в лиловой оправе с золотыми дугами, бережно протер стекла батистовым платком и, водрузив их на нос, пристально посмотрел на Лаврищева. – Так, так, – сказал Ясенецкий и покачал головой. – Очень жаль, очень жаль, что мои аллегории внушают вам ужас. Очень жаль! Если я неправ, я признаю свою ошибку. Да, сумею признать ошибку, – высокопарно заявил Бронислав Леопольдович, слегка откинув голову. – Но я, смею вас заверить, никогда не буду бичом для молодых художников! Я не буду бичом для тех, кто верит еще в искусство, а не в ремесло. – Ясенецкий указал пальцем на Резунова. – Он – верит. А почему Резунов верит? Да потому, что он творец! Он ищет, как выразить себя, свои чувства. Эти творческие искания чужды Чадаевой. И потому-то картины ее будут мертвы, как гранит мостовой.
– Что вас беспокоят мои картины? – спросила Юлия.
Григорий никогда еще не видел у нее такого негодующего, пронзительного взгляда, каким она посмотрела на Ясенецкого.
– Что? – спросил Ясенецкий и ехидно улыбнулся. – Вы учите писать плакаты, а не картины. Вы губите молодое поколение! Что? Клевета? Ах вот как! Ну, знаете ли, я сумею доказать обратное. Разве вы не пытались убить пейзаж Резунова?
– Не было такого разговора! – ответила Юлия, вся вспыхнув. – Был разговор о производственной картине, а не о пейзаже.
– Именно так, – ухватился Ясенецкий. – Вы советовали ему переключиться на производственное полотно. А зачем? Дабы убить в Резунове пейзажиста. А если вы привьете ему такой взгляд, он – погиб! Кокорин написал хорошую картину. Чудо-картина! Чудо игры света!.. А что вы сказали Кокорину? Вы убили его. За что? За то, что солдат, видите ли, невыразителен! А вот Воинов понял его картину! Воинов заметил игру света над улусом Хакасии! – Рука Ясенецкого, как стрела, взлетела в воздух, словно улус Хакасии находился где-то в заоблачных пространствах. – И я от всей души жму руку Воинову.
Кто-то постучал в дверь. Ясенецкий замолчал. Вошел шофер Вася в дубленом полушубке, бараньей меховой шапке и теплых рукавицах.
– Без четверти десять, – сказал Вася Григорию.
– Сейчас едем, – ответил Григорий. – Спор-то очень интересный!
– Не так интересный, как запутанный, – ответила Юлия. – Но в этой путанице большая опасность для художников!
– Факты! Факты! – выкрикнул Ясенецкий. На его щеках заиграли желваки, глаза сверкали, как горящие угли.
– Людей одного класса объединяют общие интересы и цели, – горячо говорила Юлия. – И стремление художника должно совпадать со стремлением всех, таковы принципы социалистического реализма! И я за эти принципы. Они одинаковы везде: в живописи, в ваянии, в литературе. Искусство выражает не только чувства, но и мысли людей. Язык образов такой же острый, как и язык логики. А вы говорите – светотень великий бог картины! Это ложь, вредная ложь!
Вам не нравится, что я в своих лекциях много говорю о социалистическом реализме, о картинах, прославивших героев Перекопа, Царицына, Красной Пресни, героев «Авроры», и забываю о вашем Гогене… Да куда вы уйдете от таких картин? Ими живет сейчас весь мир! Мы их изучаем, будем изучать и будем писать такие же картины о героях Сталинграда, Ленинграда, Орла, Курска, Севастополя!.. Нравится вам это или не нравится, а мы будем писать такие картины! Это наша жизнь, это то, что нам близко, что нас волнует. У Резунова, кроме пейзажей, есть прекрасные зарисовки рабочих паровозоремонтного завода. И если он напишет картину по своим эскизам, он сделает два шага вперед, а не два шага к могиле, как вы тут говорили. Вы вот теперь хвалите картину Кокорина. Почему? Не потому ли, что в этой картине живет пустая самоцель, которую вы сперва не поняли, а вот теперь поняли и ухватились за нее? Кокорин писал для Кокорина, а не для народа! Народ для него фон, а игра световых пятен, да к тому же ложных, – цель картины. И я уверена, вы еще запутаете Кокорина.
– Позвольте! – крикнул Ясенецкий. – Мне совершенно не ясны ваши обвинения! Это… Это злопыхательство! Это борьба за карьеру, а не дискуссия! Время вам судья!
