Григорий стеснялся Сапарова. Это был во всех отношениях человек незаурядный. Сапаров никогда и никого не подавлял своим высоким авторитетом и служебным положением. Отличительной чертой его характера была та нравственная чистота, при которой человек как бы отчитывается перед собственной совестью за все свои поступки и дела. Много лет назад Сапаров закончил Институт красной профессуры. Работал на Кавказе, в Ленинграде, много читал и, продолжая самообразование, защитил диссертацию. В общении с людьми Сапарова отличала скромность, которая была не нарочитой, не выдуманной, а идущей от всего склада его характера. За это все его любили, и каждый, кто встречался с ним, выкосил из этой встречи не только ясную мысль, но и что-то волнующее и радостное.
Сапаров всегда требовал, чтобы коммунист во всем и со всеми был честным, правдивым, отзывчивым и справедливым в принятии тех или иных решений. И он контролировал свои решения и особенно строго критиковал себя за любую оплошность или за неправильно составленное мнение о том или ином человеке. Он старался исправить свою ошибку и делал это открыто, не думая о том, что роняет этим свой авторитет, потому что был выше мелочного тщеславия.
Всякий раз после встречи с Сапаровым Григорий выносил огромное чувство чего-то светлого, лучистого, льющегося в сердце. И он чувствовал, что это светлое помогает ему находить себя, видеть в себе недостатки, которые он потом стремился исправить, так же, как Сапаров, без стеснения. И тогда он становился лучше, самокритичнее, правдивее и честнее во взаимоотношениях с людьми.
После любого разговора с Сапаровым Григорий никогда не испытывал подавленности; наоборот, он чувствовал необыкновенный подъем творческих сил. И он всегда представлял себя таким, как Сапаров, и равнялся по Сапарову.
Таков был этот человек – Аверкий Николаевич Сапаров – секретарь краевого комитета партии.
– И это все? – спросил Сапаров, как только Григорий закончил свою информацию.
– Все и не все, – ответил Григорий. – Так много путаницы и так много разных мнений, что я просто не хочу отнимать у вас время, Аверкий Николаевич.
– И напрасно, – возразил Сапаров и отошел от стола. – А что думает Муравьев?
Григорий сказал, что 27 марта на заседании геологического совета он должен будет отстаивать проекты и планы первичной разведки Приречья. Но он еще не имеет твердой, определенной точки зрения, не имеет ни планов, ни проектов.
«Кого я пошлю в такую разведку? – подумал Григорий в эту минуту. – Тихона? Он еще уснет там, чего доброго. Если бы я мог поехать туда сам, тогда все было бы по-другому. И тогда…» – он развивал свою мысль все дальше и дальше.
«Прекрасно! Очень хорошо!» – думал Григорий и представил себе таежный путь по Приречью. Угрюмые Киргитейские скалы, неведомые реки и ключи, никому не известные горные перевалы… И там, где-то там, лежит железо. Много. Очень много!..
Сапаров заметил перемену в настроении Григория, его посветлевшие глаза и как он энергично потер руки.
– Вот так-то будет лучше. Веселее! Веселее! – подбодрил Сапаров, миролюбиво посмеиваясь. – А то «ни планов, ни проектов!». Совсем не похоже на Муравьева. Хорошо! Очень хорошо! И помните: в делах по Приречью – моя вам рука. Я тоже верю в большое будущее Северо-Енисейского бассейна.
– Я думаю, – сказал Григорий, – первичную разведку закончим в этом году. А к сорок пятому году будем иметь твердую точку зрения на весь бассейн. Будем иметь и твердые планы, и проекты изыскательских работ.
– Прекрасно! Очень хорошо! Великолепно! – воскликнул Сапаров с присущим ему юношеским задором и, так же, как Григорий, энергично потирая руки, прошелся по кабинету пружинящим легким шагом.
Над городом, на середине неба пенилось курчавое облако. А вокруг облака, прорешеченная белыми лучистыми звездами, висела лазуревая бездна. Месяц, как гаснущий олений глаз, истекал белым светом у черты горизонта, за хребтом высокого Дивана – отрога Столбов. Еще десять-пятнадцать минут, и месяц нырнет за зубчатый край сопки, оставив на кромке неба бледно-багряное тающее пятно. А потом и оно потухнет. И тогда настанет темень. Мутная мартовская темень!..
Григорий застал Юлию в большой студии школы живописи. Художники в этот вечер обсуждали новую картину Ильи Перемыслина «Лиловая женщина».
Григорий поздоровался со всеми и, отойдя к окну, взглянул на Юлию, сидевшую на низеньком стульчике рядом с Резуновым.
– Да что вы судите мою картину? – спросил Перемыслин. Это был щупленький, с желтоватой бородкой старик в черном поношенном пальто и войлочных туфлях. Он сидел на стуле. В выражении его лица, особенно глаз, было что-то беспокойное, больное. Казалось, он пришел в эту студию не с улицы современного города, а откуда-то из пещеры монаха-отшельника. – Моя картина – плод наития и вдохновения! – выкрикнул он.
