И в этот вечер он думал о Приречье. Он то нервно ходил по кабинету, то садился за стол и рылся в отчетах и журналах своих предшественников, то опять вставал, курил папиросу за папиросой и все думал и думал. В таком состоянии застал его Одуванчик.
Солидно покашливая, Матвей Пантелеймонович не вошел, а втиснулся бочком в кабинет. Переложив толстую кипу бумаг из правой руки в левую, Матвей Пантелеймонович мелкими шажками подошел к столу и с выражением крайней досады начал вслух читать материалы, подготовленные им для заседания совета.
– Красиво, красиво! – бормотал Муравьев, зло поглядывая на Одуванчика.
В докладе Матвея Пантелеймоновича, как и всегда, было много общих мест и витиеватых, ни к чему не обязывающих выражений.
Держа руки за спиной, то сжимая, то разжимая кулаки, Муравьев стоял у стола, еле сдерживаясь от взрыва бешенства. «Опять болтовня, дикая, безответственная болтовня».
Кто-то постучал в дверь и на голос Муравьева: «Да, да!» – вошел. Одуванчик весьма значительно посмотрел на незнакомку, которая по-приятельски просто поздоровалась с Григорием.
Это была Юлия. Одуванчик не узнал ее. Григорий попросил Юлию обождать, указав на черный кожаный диван, и, повернувшись к Одуванчику, проговорил:
– И все о Приречье? Нет, хватит! Ни слова больше! Вычеркните все. Так не говорят о больших делах. Приречье – наше будущее. Через год-два Приречье потянет миллионы капиталовложений! – и порывисто отошел от стола.
Матвей Пантелеймонович побагровел и не нашелся сразу что возразить. Заерзал на стуле, приглаживая русые вихры.
– Позвольте, позвольте! Я вам докажу, – начал он развивать свою точку зрения: – Приречье – проблема, и притом полная неясностей…
Прислушиваясь к спору геологов, Юлия следила за суетливыми движениями Одуванчика. Она еще не понимала, о чем они спорят, но почему-то была уверена, что Григорий прав. Ей нравилось, как он просто и последовательно уничтожал пространные и путаные доводы многоречивого Матвея Пантелеймоновича.
В тот момент, когда у Одуванчика иссякли все доводы против Приречья, как бы на выручку к нему важно вошли Нелидов и профессор Милорадович. И вскоре после них – Катерина.
– Что за шум, а драки нет? – хитро улыбаясь, произнес Нелидов, на лице которого теплились лукавством постоянно смеющиеся черные глаза. – О Приречье?
– Оставьте вы свое Приречье, Григорий Митрофанович! Далось вам это Приречье! То Приречье разведывать, то отвалы исследовать, – с насмешливой улыбкой сказал Милорадович.
– А что же? И отвалы будем исследовать.
– Отвалы? – Одуванчик захихикал.
– Не время нам рыться в отвалах, с этими делами и все такое, – закипятился Нелидов. – Москва не разрешит нам заниматься отвалами! Мы будем вести поисковые работы только наверняка. Талгат, Ивановка, Кленовка – вот три объекта, где мы должны работать. А вы нас ориентируете на отвалы. Не надо, не надо! – и замахал руками.
Торопясь высказаться, Нелидов часто повторял «с этими делами» и «все такое».
Геологи спорили.
Профессор Милорадович, резвый кругленький старичок, изредка с достоинством ронял свои замечания.
– Будем рыться в отвалах! Будем! – настаивал Муравьев. – В Колорадо роются? В Трансваале роются? В Мексике роются? Или это позволено только американским золотопромышленникам, а нам наплевать?! Нет, и мы будем рыться!
Пока говорил Муравьев, профессор Милорадович, пощипывая пухлыми пальчиками свою седенькую бородку, ухмылялся.
– Сибирь – не Трансвааль, Сибирь – не Колорадо, – высказался он.
Муравьев зло посмотрел на профессора. Тот продолжал добродушно усмехаться.
Катерина не сразу увидела Юлию. Она что-то вставила в разговор о делах талгатской партии и, повернув голову, заметила Юлию. «А ей что здесь надо? Зачем она тут?» – тревожно подумала она. И то, как независимо и просто держала себя Юлия, и то, как она посматривала на Григория, подняло в Катерине чувство неприязни.
– Я хочу твердо знать, – продолжал Муравьев, – почему откладывается Приречье? Там мы должны вести поиски! Приречье – многорудный кряж, и я вам докажу.
Указывая пальцем то одно, то другое место на карте, читая выдержки из отчетов и журналов геологов, Муравьев довел Одуванчика до такого волнения, что Матвей Пантелеймонович готов был лопнуть от злости.
Пока он слушал доводы Муравьева, на его лице сменилось девять улыбок: добрая, злая, лукавая, горькая, хитрая, жалостливая, ироническая, строгая, кислая и замерла слезливая. Будто Матвей Пантелеймонович спрашивал своей слезливой улыбкой: «Да точно ли это все так?»
– Таинственный мрак – Приречье! Мрак, мрак! – пролепетал Одуванчик, умоляющим взглядом призвав на помощь Милорадовича. – Я против. И постараюсь доказать, смею вас уверить. Постараюсь.
Муравьев торопливо свернул карту и, бросив ее в угол за шкаф, отошел от стола.
– Горячо, горячо берете! – бормотал Нелидов. – Не так просто, не так просто, Григорий Митрофанович. Где твердые маршруты? Их еще нет! Куда ехать? Зачем ехать? Горячо, горячо! На чьи плечи вы думаете взвалить Приречье, с этими делами? Кто возглавит партию?
