– Вздор! Кто говорит, что здесь чертовы кулички? Вздор. Я бывал тут. Город тихий, хлебный. Лесу нет? Будет! «Дайте только время, дайте только срок, будет вам и птичка, будет и свисток». Старожилы тут гостеприимные. Осели навечно. Перелетных птиц мало. Как бы мне взглянуть в окно?
– Вам нельзя волноваться, – напомнила сестра.
Федор все-таки подтянулся на одной руке к окну и, опершись на локоть, жадно смотрел в сизое, предрассветное утро. К пригородному поезду шли и шли люди. Эти люди были почему-то близкими для Федора, будто он много лет жил с ними под одной крышей.
После госпиталя Федор получил назначение в дивизионную газету. В марте дивизию сняли из резерва и направили на фронт. Федор по состоянию здоровья был оставлен при облвоенкомате.
Да, он этот город знает. Каждый камень, улица, дом, переулок – все ему здесь знакомо. Тут он печатал свои стихи, статьи, выступал во Дворце культуры, бывал во многих колхозах… И все-таки, как ни был знаком ему этот город, как он ни сжился с ним, – теперь, в этот приезд, он чувствовал себя здесь одиноко, точно там, на Енисее, осталось тепло его сердца.
И чем ближе Федор подходил к дому на Пушкинской улице, тем чаще останавливался. Он все еще видел гневное лицо Юлии и не мог забыть тревожного выражения ее глаз, когда она, уходя из гостиницы, сказала ему:
– Я хочу только друга, такого, который бы понимал меня. Да, да. Просто друга, и только! – и, понизив голос, запинаясь, торопливо договорила: – И тогда… На Невском… тогда… я… я хотела спасти вас как офицера флота.
На письменном столе лежала рукопись легенды «Хиуз», которую он только что прочитал Юлии. И она… Она ушла. Ушла, гордая и чужая.
«Зачем ей, здоровой и сильной, связывать свою жизнь с человеком изувеченным и больным? – спрашивал себя тогда Федор, нервно вышагивая из угла в угол между мягкими креслами и диваном. – Ни я, ни моя душа не нужны ей. Именно не нужны! Доживу как-нибудь и без Чадаевой», – язвил он над собой. А сердце ныло. Нестерпимо больно было чувствовать свое одиночество, но больнее всего было сознавать, что он, когда-то здоровый и сильный человек, превратился в развалину. И кто? Кто тому виной? Война. И если бы мог еще воевать и мстить за себя, за жену, за дочурку Наташу, он был бы счастлив.
В ответе Юлии он видел приговор себе. Но из чувства протеста он работал, работал запоем, стараясь забыть и Юлию, и все, что связано с воспоминанием о ней. Он знал, что ему нельзя перенапрягаться, но он не мог и не умел жить спокойной жизнью. Середины он не знал. Иногда ночами просыпался от боли в голове и страшных кошмаров и чувствовал, что начинает терять связь с действительностью; то ему казалось, что его вызывают в штаб дивизии, и он поспешно вставал, натягивал шинель и шел, потом возвращался и, сжимая руками голову, внушал себе, что это он в последний раз так нелепо вылетел из «седла»… Может быть, здесь, в Степногорске, будет легче?
«…Что-то меня знобит», – подумал Федор, перекидывая из руки в руку чемодан. Перешел на другую сторону улицы, постоял, подумал и круто повернул в обратную сторону: он прошел свой дом.
Квартира была на замке. Ветер, студеный, порывистый, свистел в карнизах деревянного двухэтажного домика. Федор надавил табак в трубку. Рыжее пламя спички бликами лизнуло его лицо и отразилось в больших светящихся глазах под соболиными бровями. Потом он постучался к соседке Прасковье Никитичне Коровиной.
Коровина, еще молодая черноволосая женщина в теплом платке на плечах, радостно встретила Федора, засуетилась, подала ему стул и предложила чаю, от которого Федор нетерпеливо отказался.
– А что с Зарубиным? – Федор посмотрел на хозяйку.
– Да ведь он уехал на фронт. Еще на той неделе. Вся дивизия выехала. А квартиру он замкнул и хотел занести ключ для вас, да, верно, забыл, так и уехал. Да вы живите у нас, Федор Митрофанович. Что вам в одиночку-то углы отирать? Да и квартира настыла за неделю.
Федор поблагодарил за приглашение, но отказался.
Коровина вдруг заволновалась.
– Ох и голова ж у меня. Ведь вас телеграмма дожидается, – и сунула в руку Федора телеграмму.
«Я не хотела вам делать зла тчк вы не так поняли меня хочу встретиться
Юлия Чадаева».
В глазах Федора вспыхнул злой огонек. Брови сдвинулись. «Встретиться? Зачем? Чтобы выслушать сожаление и участие в моей судьбе? К дьяволу!» – Федор, смяв телеграмму, сунул ее в карман шинели.
Легла ночь. Звезды скрылись в густой мгле белесых облаков. Дул ветер с хлопьями мокрого, весеннего снега. Федор сбил топором замок, вошел в квартиру.
В комнатах царствовал хаос. Письменный стол выдвинут на середину комнаты. Вокруг стола табуретки, стулья. Его бумаги, рукописи, газеты, книги свалены беспорядочной грудою на полу, к простенку. Настольная лампа на полу. Медвежья шкура сбита. Кругом мусор, окурки, хлам и холодно, холодно.
На письменном столе остатки ветчины, колбасы, открытые банки консервов, пустые бутылки. В двух бокалах, наполненных до кромок, темнело вино.
Хмурясь от невыносимой головной боли, Федор прочитал записку, лежавшую на столе.
