— Я за тебя испугался, побратим Момчил, — проговорил он глухим, хриплым голосом. — Как будто сон, а сердце так и запрыгало. С чего бы такой приснился? Может, вещий? Будто тебя со всех сторон враги окружили, копья над тобой черной тучей нависли, а этот Райко сидит себе на высокой башне, глядит на тебя и смеется. Смеется, а у самого слезы из глаз так и текут. И кричит: «Конец, конец Момчилу». Я стараюсь к тебе пробиться и Райка рукою маню, чтоб он тоже к тебе спустился. А он смеется и плачет да рукой вниз показывает. Фу! Прости, господи, мои прегрешения! Сила сатанаилова! Не дай бог во сне увидеть, как побратим погибает, а ты помочь ему не можешь. Спасибо, Райко разбудил. А то прямо сердце бы разорвалось.
И он быстро перекрестился разок.
Момчил засмеялся.
— Когда ко мне смерть придет, ни ты, ни Райко мне не поможете. Но я рассчитываю еще пожить. А вот ты какой-то другой стал: в сны веришь, словно старуха, о прегрешениях толкуешь, крестишься.
Сыбо покачал головой с печальным и тревожным выражением.
— Да, да, Момчилко. Верно это. Другим я стал. Да и как не стать? Сколько лет на белом свете живу, — грехов вдоволь накопилось.
— Каких грехов? — сердито спросил Момчил.
Сыбо почесал затылок,. кинув смущенный взгляд на боярина.
— Да вот таким, как его милость, разве мало мы пакостили? Мало их на тот свет отправили? Перечислить.' всех, выйдет целое поминанье. А сколько купцов да царских людей от нас пострадало, и вовсе не упомню. Ведь это все npex, дело сатанаилово. Кого жизни не лишили, у того добро отняли. А сребролюбие — тоже грех тяжкий. Отец Григорий из Парорийской обители сказал мне: «Сребролюбие, сынок, — это червь, огонь и ... татарин!» Да еще как-то, только я позабыл...
— И татарин! А кто это такой — отец Григорий? — громко осведомился Момчил.
Сыбо немного помолчал, стоя все так же посреди горницы, наклонив голову и слегка покачиваясь на ногах.
— Послушай, Момчилко, — снова начал он. — Уж коли на то пошло, расскажу тебе обо всем, что я делал, пока мы с тобой не виделись. Ходил я с братьями — с Батулой, Халахойдой, Стратимиром и другими хуса-рами. Только Райка мы редко видели. Хусары как ху-сары, хоть и не совсем такие, надо правду сказать, — я врать не люблю. Перебрались мы на ту сторону Ма-рицы, и знаешь, Момчил, чем больше всего занимались? Монастыри и скиты грабили, монахам на живот угли клали, чтоб они, где добро их зарыто, нам указывали. Люди праведные молитвами да жизнью непорочной грехи свои искупают, а мы им: «Деньги, деньги давай!» Хорошо, коли есть у них: они скажут, мы откопаем и — прощай! А есть и такие, у которых ничего нет, на икону молятся с кровавыми слезами, руки нам целуют, как братьям, христианам: «Нету у нас, братец! Нету, сынок!»... а угли-то шипят да шипят!
— Скверно делали, — нахмурившись промолвил воевода.
— Знаю, знаю, Момчил! — ответил Сыбо' с тяжелым вздохом. — В геенне огненной место мне — обязательно там буду...
— Перестань, — перебил Момчил, еще сильнее нахмурившись. — Не люблю, когда насчет того света болтают. Помрем, тогда и увидим.
— Так-то так, Момчилко, а все-таки боязно. И чем больше зла я творил, тем больше мысли о преисподней, об адских муках мне в голову лезли. Раз, — помню, года полтора тому назад дело было, — только листья в лесу распустились, напали мы на скит там один, в приморье. Товарищи по кельям пошли, братию мучить и грабить, а я — в церковь. Знал я, что постарше монахи деньги
•
под престолом прячут, на котором распятие стоит. Думают, верно: войдет грабитель, не станет к святому престолу прикасаться. Да таких, как я, ничем не испугаешь! Вхожу, а перед алтарем в подсвечниках восковые свечи горят. Взял я их, сложил в один пук, чтоб свету больше было, и к царским вратам подошел. Поднимаю свечи, гляжу... Окаменел я: на стене-то Христос как живой сидит, а у ног его — река огненная, без начала и конца, будто весь свет обтекает. Над рекою — мост, тонкий да длинный, как волос; по мосту души умерших идут;ко-торые праведные — переходят благополучно, и Христос им объятия свои простирает; а грешные в огненную реку падают. Да с берега еще красные черти их вилами колют, чтоб не вылезли. Стоял я, стоял, пот холодный на лбу у меня выступил. И говорю себе: «Вот и твоя душа, Сыбо, в огненной реке, как рыба в масле, жариться будет». Вдруг свечи как затрещат, словно на них дунул кто, и остался я в потемках. Как я дверь нашел и на солнышко выбрался, сам не знаю. И про деньги забыл! С тех самых пор покою мне нет: все тянет рассказать кому-нибудь — матери либо сестре, — чтоб малость полегче стало. Да нет у меня ни матери, ни сестры; так вот тебе рассказываю, побратим, и тебе, Райко, чтоб вы меня простили.
И он провел рукой по своему единственному глазу.
— А потом что делал? — с любопытством осведомился Райко. — Перестал монастыри грабить?
