— Кабы перестал! — со вздохом ответил Сыбо. — Нет, братец, нет. Внутри мука, а сам за старое. Только в церкви больше входить не стал. От мученья даже пить начал больше. А в это время повстречался нам злой старик — Амирали звать — монах греческий. И давай нас в монастырь отца Григория, в Парорийскую обитель, посылать: «Я, говорит, вам и денег дам, да вы и сами у иноков, сколько можно, награбите, а особенно у старика у этого, Григория». Не любит он отца Григория, как чуму. Говорят, было время, вместе жили они на той самой горе, где Райко нас встретил, а потом из-за чего-то не поладили, и Григорий устроил отдельно свой монастырь в Парории. Стали мы в Парорию наведываться: найдем монаха в келье и давай его мучить, деньги вымогать; а коли монахи в лес убегут, мы плотину рыбного затона разрушим. Но старого Григория нигде найти не могли.
б Стоян Загорчвнол bl
Монахи ли прятали его, сам ли он в лес уходил, не знаю! А злому Амирали мы каждый раз говорили, будто мучили старика и деньги у него отняли. Он, слыша это, весь дрожал от злобы: такую вражду таил этот злой монах в черной душе своей! И в самом деле деньги нам давал и отпущение грехов сулил. Вот и позавчера послал нас с Лукой, послушником своим. Что я там творил и как против ближних своих согрешил, — вспомнить стыдно. Вдруг мелькнул у входа в пещеру одну человек. «Ага! Видно, вот где монахи старца Григория скрывают, думаю. Пойду хоть взгляну на него, чтоб старого Амирали больше не обманывать!» Кое-как, по тропинкам да по скалам, добрался до пещеры. Только вошел, слышу, кто-то сбоку говорит мне. Он самый, старец! Щупленький такой, низенький, бородка острая, глаза черные — горят, будто угли впотьмах! Ах, побратим Мом-чил! И ты, Райко! Много я народу видал, не одного и не двух на тот свет отправил. А этот как поглядел на меня да как заговорил, опустились у меня руки, подкосились ноги: и бух перед ним на колени! Будто был он и прежде оо мной или тенью моей завладел... Только жизнь мою по порядку — с начала и до конца — всю как есть мне рассказал. Муку мою с сердца снял, на ладонь к себе положил. «Хороший, мол, ты крестьянин был, храбрый воин и сокольник. А сына загубил... Ну, душа и затосковала твоя...» Все досконально... «Покайся и молись», говорит. Всего не перескажу, голова старая — не упомнит. Да и он то по-нашенски, а то по-гречески толкует. Ну, вышло так, что я, ничего не взявши, от него ушел. Поцеловал он меня в лоб и молвил на прощанье: «Приходи к нам, брат Сав-ватий!» Это он такое имя мне дал и крест подарил мне.
Окончив свой рассказ, Сыбо побрел мимо Райка к кровати и сел на нее, согнувшись пополам. Наступило продолжительное молчание. Его нарушил Момчил.
— Ты на самом деле собираешься в монастырь, Сыбо? — спросил он, пристально глядя на побратима.— Ишь что задумал!
Сыбо, не разгибаясь, покачал головой и пробормотал что-то невнятное.
— Что ж, побратим, — продолжал Момчил. — Ничего не поделаешь. Коли суждено нам расстаться, разойдемся по-хорошему. Я и Райко в одну сторону, а ты в другую. Когда думаешь нас оставить?
Сыбо медленно поднял голову.
— Нет, Момчил, побратим побратима не покинет, — глухо, почти шепотом произнес он. —Ты что-то задумал, потому и послал Райка за мной. Коли нужен я тебе, говори! А потом... — тут он запнулся, и голос его дрогнул, — видишь ли, я никогда тебя не спрашивал, мы с тобой об этом ни слова не говорили...
Кинув взгляд на боярина, Сыбо наклонился к воеводе и прошептал:
— Скажи, Момчил: где твоя сестра, монахиня... Ев-фросина?.. Хочу я еще один свой грех искупить.
— Ты ни в чем не виноват, — так же тихо возразил Момчил.
— И перед Евфрбсиной и перед памятью сына своего
Стефана виноват. Ты знаешь, Момчил. Ведь она, можно сказать, суженая сыну моему была... А я! Приходит Стефан перед усекновением: «Благослови, батюшка,
венцы готовить». Меня как пронзило. Даже в глазах потемнело— будто не сын мой родной. Гляжу на него исподлобья: «Нет, говорю, лучше уж на Георгиев день... На Георгиев день плясать веселей». Приходит Георгиев день, я — на Малую Богородицу, потом — после жатвы, потом — когда молодое вино поспеет. И так без конца! Эх-эх! Старое сердце — старая навозная куча. Хотелось мне вскочить на ноги, да схватить Евфросину, да стать рядом с ней перед алтарем вместо моего Стефана. Вот как дело было, Момчил. Виноват я, виноват очень...
И Сыбо вдруг замолк, зажмурив глаза, нахмурив лоб. Рука его опять смахнула слезу с единственного глаза.
— Зря говоришь. Не ты виноват, Сыбо, — промолвил Момчил, меняясь в лице. — Виноват другой, который далеко. Не раз я ему силки расставлял понапрасну. Но теперь он получит по заслугам. Как говорится: око за око...
Он так стремительно вскочил со своей медвежьей шкуры, что большие шпоры его и меч зазвенели. Остальные тоже встали, удивленные и притихшие.
