— Мать пресвятая богородица! — взволнованно воскликнула женщина, подняв на мужа изумленный взгляд. — Сложа руки? А кто ворота отворит, когда царская свадьба приедет? Кто поводья у бояр и владетелей примет, коней их проводит? Тут царского поезда с минуты на минуту жди, а он в лес ладит.
— Пускай сами проводят, — таким же недовольным голосом возразил муж. — Я не отрок, не конюх ихний.
Жена принялась быстро и ловко счищать скребком налипшее тесто с рук, в то же время отчитывая мужа:
— Нет у тебя ни стыда, ни совести! Что ж, мне одной-одинешенькой гостей встречать? И каких гостей-то, господи! Все — знатные бояре да боярыни, а пуще того — царский сын с царской снохой. Да того и гляди еще сам царь нагрянет, упаси богородица и святая Петка! Тогда мне совсем пропадать...
— Позови воинов с башни, — возразил муж. — Царские люди они, пускай царских людей и встречают.
— Нету их; сами царский поезд встречать пошли. Да ты на них не сваливай. Коли в лес уйдешь, я тебе ни хлеба, ни соли давать не буду. А вина тогда на луне ищи. Жри сырое мясо, как басурман! — решительно объявила жена, сделав угрожающий жест рукой.
Потом покрыла тесто чистой холстиной и пихнула квашню к очагу.
— Ишь ты, злющая какая!—проворчал косматый Смил, но уже более мягко, примирительно.
— Ладно, — прибавил он, помолчав. — Будь по-твоему. Не пойду я в лес. А можно бы тетеревов да перепелок настрелять. Чем гостей угощать-то будешь?
— С какой же стати мне срамиться? Неужто у н-их ни поваров, ни хлебопеков, ни всех, кого нужно, — нет? Станут они мою мужицкую, корчмарскую стряпню отведывать? И то уж мне великая честь, что порог мой переступят, в моей горнице сидеть будут... Про то век мне помнить да вспоминать! А вот я с болтовней с твоей икону украсить позабыла и лампадку перед святым зажечь. Что обо мне преславная наследная чета подумает, которая патриархам и архиереям руку целует?
И она кинулась в тот угол, где в глубине маленькой ниши находился старый почерневший иконостас.
Смил поглядел на нее, покачал головой и вышел во двор.
— Ворота шире открой да за печью последи! — крикнула жена ему вслед, не оборачиваясь.
В это время нищий, который открыл глаза еще в тот момент, когда женщина заговорила с мужем, медленно, кряхтя и охая, поднялся с лавки. Он долго моргал, почесывая у себя в поредевших грязных волосах и глядя на женщину. Лицо у него было худое, обветренное, обожженное солнцем, одежда представляла собой лохмотья, кое-как заштопанные разноцветными лоскутками.
Когда женщина зажгла лампадку перед иконостасом и, склонившись, начала креститься, нищий заговорил.
— Покровителя дома сего ублажаешь, Хубавелка-корчмарша? — промолвил он гнусавым тягучим голосом. — Похвально. И елей возжгла перед ним и базиликом икону убрала. Помоги тебе пресвятая богородица, и святой спас, и все святые подвижники и страстотерпцы!
Но женщина продолжала молча креститься, стоя к нему спиной.
Нищий немного помолчал, шевеля нижней челюстью, потом окинул взглядом горницу и вкрадчиво, льстиво промолвил:
— Видно, ты тоже иярских гостей ждешь, дай бог им долгие лета! Поприбрала все в доме, как перед праздником. Сразу видать, хорошая хозяйка. Уж и дым над трубой завился... Славно!
Он одобрительно кивнул, и маленькие мигающие глазки его так и забегали по всем углам, как у пойманной лисицы.
— На все божья воля! Кому дом — полная чаша, а кто по миру ступай, — продолжал он тем же голосом. — Ходишь по путям-дорогам, нет-нет да добрые люди и найдутся: то грошик христа ради, то ломоть хлеба просяного за у покой души подадут. Только как закатится звезда вечерняя и стемнеет, так сердце и сожмется. Того и гляди вепрь либо хусар тебе навстречу, а не то колдунья-ворожея, из тех, что луну с неба сводят и в котле варят. Или на бесовское игрище набредешь, сохрани господи!
Корчмарша Хубавела, окончив поклоны, встала с колен. Кинув косой взгляд на нищего, она сердито прервала его:
— Ты лучше на двор ступай, дед Кузман! Нынче мы знатных гостей ждем. К лицу ли бедняку с царской семьей под одной кровлей ночевать?
Нищий поднялся со скамьи.
— Ладно, ладно, Хубавела милая, — промолвил он уже без прежней вкрадчивости в голосе. — Что ж, коли гонишь, я уйду. Только помни: было время, сам господь с нищенской сумой по земле ходил, черствые куски собирал. Как бы, нищего прогоняя, господа бога не прогнала!
Только корчмарша хотела ему ответить, как спавшая на пороге собака подняла голову и зарычала, а потом вскочила и с огл у тигельным л аем кинулась во двор. На дороге послышался конский топот.
Хубавела подбежала к двери, высунулась наружу.
— Боже мой, господи, пресвятая богородица, помилуй нас! Вот они! Едут! Народу-то сколько! Коней-то! А впереди будто наши воины, с башни. Ну да; вон Абленко, вон Герман, вон Латун. Кому-то руками машут, кричат. Это кто же такие — отроки или хусары теперь из лесу вышли? И Герман гонит их прочь. А, это поводыри с медведем.
Вдруг корчмарша умолкла, оглядела себя.
— Господи! — спохватилась она. — Гости едут, а я в рубахе одной! Совсем ума лишилась.
