За царскими колымагами тянулись повозки меньших размеров — обыкновенные крестьянские арбы, а также навьюченные мулы, которых вели их хозяева — крестьяне, обязанные царской семье гужевою повинностью. Животные храпели от духоты и жажды, а усталые крестьяне лениво и грубо перебранивались да от нечего делать стегали животных сорванной по дороге крепкой хворостиной. В самой середине поезда, по обочине дороги, на рыжем коне, окруженный слугами, ехал белобородый, но бодрый старик — протовестиарий Ра-ксин. Он то и дело оборачивался, окидывая орлиным взглядом навьюченных лошадей и мулов. На его обязанности было доставить в Тырново все эти сундуки и узлы с приданым юной византийской царевны и с кувшинами, серебряными блюдами, драгоценными мехами, привезенными из Царевца для свадьбы. Заметив, что какая-нибудь телега, нарушая порядок, отстает, он взмахивал своей тугой плетью, одним ударом наказывая и животное и человека.
За обозом с приданым в беспорядке двигались груженые ослы, двуколки со шкурами только что убитых зверей, повара с козлятами и ягнятами, предназначенными к убою на ближайшем привале, псари и охотники, еле сдерживающие целые своры охотничьих собак, рвущихся вперед с высунутыми языками. Были тут и крестьяне с топором или рыболовной сетью, наброшенной на плечи внакидку. Шум тут стоял такой, что невозможно было разобрать, кто с кем бранится и из-за чего.
Замыкался свадебный поезд еще одним конным отрядом татарских наемников. Близость царской свиты не позволяла им заниматься грабежом, по примеру товарищей из другого отряда, и они сидели в седлах чинно, не раздеваясь и не снимая шапок.
В то время как эти три группы приближались к постоялому двору, там царили мир и тишина. Двор этот представлял собой прочное каменное строение, не позволяющее предполагать, чтобы в нем могло разместиться особенно много народу. Возле этого здания, на самой насыпи Большого рва, возвышалась полукаменная, полудеревянная башня с бойницами и узкими окнами для наблюдения за местностью. Чтобы проникнуть на постоялый двор, надо было пересечь Большой ров, который тянулся в re в ремен а, как и теперь, от Черного мор я до Марицы — то в качестве рубежа, отделяющего болгар от греков, то в качестве оборонительного укрепления. Двор, тянувшийся и по ту сторону рва, был огорожен крепким частоколом с заостренными верхушками. Внутри ограды находились хлев, конюшня, печь, в данный момент дымившаяся, колодец с истертой колодой для поения скота и, под сенью нескольких старых развесистых вязов, десяток ульев. Возле постоялого двора раскинулся прекрасный зеленый луг. Лес тут словно обрывался у самого рва. По ту сторону рва царская дорога вступала в жиденькую рощу, где преобладали ореховое дерево и кустарники.
В горнице было трое. У очага с огромным закопченным сводом, как в монастырских кухнях, высокая полная женщина, засучив рукава, месила в глубокой квашне тесто. Время от времени она останавливалась, чтобы перевести дух, вытирала тылом руки пот со лба, причем тяжелые серьги ее качались, как маятники, и выглядывала в полуотворенную дверь наружу. Лицо у нее было белое, но имело мужское выражение, и черные брови сходились на переносице.
Возле двери сидел на корточках мужчина — толстый, как женщина, с такой густой и пышной растительностью на лице, что нос, губы и глаза его казались маленькими полянками в густом дубняке. Он старался поправить тетиву старого лука, даже язык высунув от напряжения и что-то сердито ворча, так как то крепкая воловья жила выскальзывала у него из рук, то упругий кизил отскакивал в сторону.
И женщина и мужчина одеты были не по-деревенски и не по-городски; внешним видом своим они производили впечатление скорее момчиловых хусар, чем мирных крестьян.
Третий был худой старик-нищий. Он храпел, лежа навзничь на краю деревянной скамейки, тянувшейся вдоль стен вокруг всей комнаты и служившей днем для сиденья, а ночью для сна. В стены были вделаны широкие полки, незатейливо расписанные цветами и завитушками. В самом темном углу, возле очага, пять-шесть ступенек вели в маленькую каморку, отделенную от большой горницы низкой дощатой перегородкой. Кроме людей, в горнице находились спящие на пороге, дружески обняв друг друга, старый пес с гр я зной белой шерстью и большой черный кот.
Косматый мужчина в конце концов натянул тетиву и встал на ноги. Несколько раз испробовав упруг°сгь лука, од0брительно кивнул головой и пошел к двери. Но только приготовился переступить порог, как жена повернула к нему голову.
— Эй, Смил, Смил! — крикнула она, видя, что он уходит. — Куда это ты с луком-то? Опять в лес норовишь, бездельник этакий?
Голос у нее был такой же полный и сильный, как фигура. Муж лениво обернулся.
— Меси тесто и не суйся, куда не спрашивают, — сказал он с досадой, низким голосом, исходящим как будто из длинной медной трубы. — Что мне — около тебя сложа руки сидеть, что ли?
