Голова все еще трещала. Пятрас Карейва вышел на улицу. И у гостиницы «Виктория», и на центральной Лиепайской улице было очень тихо, как будто Клайпеда, после того как ее покинули литовцы, совсем вымерла. Он шел по улице, смотрел на витрины, и ему казалось, что из этого когда-то богатого города вдруг исчезли хорошие товары и покупатели. Хотелось пить, но он вспомнил, что у него нет немецких денег. Когда часы показали ровно два, Пятрас миновал дом, где находилась редакция «Memeler Dampfboot»[24], и направился к речке Данге. Был теплый ясный день. Пятраса охватывало беспокойство, хотя он и старался владеть собой. Что будет дальше? Что он будет здесь делать, среди этих людей, таких чужих для него? Министр с женой ни словом не обмолвились о Клайпеде, которую, как ни крути, сам Гитлер, а не кто-нибудь другой, оторвал от Литвы, и вот теперь они здесь, у врагов, и какая судьба ждет Клайпеду и Литву, их самих, отколовшихся от своей нации, от своей земли?
По улице прошел отряд гитлерюгенда. Десяти-пятнадцатилетние мальчишки в полувоенной форме, с военной песней шагали мимо, печатая коваными сапогами шаг. Впереди шли барабанщики, они бойко били палочками. И грохот барабанов, и лающая песня вызывали неприятное чувство, как будто эти дети кого-то провожали на виселицу. По улицам шли редкие прохожие, они совсем не обращали внимания на этот отряд — наверное, привыкли.
В приемной у телефона Пятрас Карейва увидел белокурого завитого парня в форме войск СС. Пятрас предъявил ему записку Крамера, и эсэсовец пропустил его в просторный, светлый кабинет, окна которого выходили на речку. В окна светило солнце, большие белые квадраты лежали на ковре, а в простенке, в тени, сидел за столом еще не старый, довольно красивый, седеющий человек с твердыми стальными глазами, с глубоким шрамом под правым глазом. Он был в военной форме. Когда Пятрас Карейва вошел в кабинет, Крамер поднял голову, равнодушно, как показалось Пятрасу, посмотрел на него и указал на стул перед буковым письменным столом, на котором лежала кипа красных папок и стояла тяжелая мраморная чернильница с латунной пантерой.
— Герр Петер Карейва? — спросил он, вонзая в вошедшего холодный стальной взгляд.
— Я получил записку, наверное, с вашей подписью? — отвечая на правильном немецком языке, Пятрас протянул ему пакет.
Крамер взял пакет, повертел в руках и положил перед собой на стол.
— Вы хорошо говорите по-немецки, — одобрительно сказал он. Потом, помолчав, спросил: — Убежали от большевиков?
— Да. И хотел бы знать…
— Служили в армии? Летчик?
— Да. Но из армии я ушел…
— Знаю, — прервал его Крамер, и трудно было понять, допрашивает он Пятраса или пытается говорить с ним дружески. — У вас в Каунасе было представительство автомашин?
— Да.
— И вы оставили все — имущество, положение, жену? — в голосе Крамера звучало сочувствие, а может, насмешка — трудно было понять.
— Я хочу сказать, что…
— Я очень вам сочувствую, герр Карейва. Вашему положению не позавидуешь.
Оба помолчали. Казалось, Крамер о чем-то думает. Он протянул Пятрасу коробку сигарет. Они закурили. Пятрас чуть не поморщился — табак был очень плохой, наверное пополам с пропитанной какими-то химическими веществами бумагой.
— Вы интеллигент, герр Карейва, — наконец снова заговорил Крамер. — Позвольте говорить с вами откровенно. В двадцати пяти километрах от нас стоит Красная Армия. Там начинается другой мир — Азия.
— Однако, герр Крамер, — прервал его Пятрас, — с каких это пор Литва стала Азией?
— Прошу меня не прерывать, когда я говорю, — резко, по-военному сказал Крамер. — Я говорю о большевизме, для нас с вами не только неприемлемом, но и враждебном по своей природе. Вы понимаете? Я это называю Азией!
Пятрас молчал. Он чувствовал, что Крамер хочет дать ему понять, кто из них главный. Он, наверное, хочет, чтобы Пятрас осознал, что нет никакого смысла противоречить ему или иметь собственное мнение…
— В мире, или, вернее, в том пространстве, в котором мы с вами живем, герр Карейва, сегодня друг против друга стоят две доктрины — национал-социализм и коммунизм, — холодно, четко, как будто на трибуне, говорил Крамер. — Коммунизм рвется в Европу, принося туда азиатскую анархию, а национал-социализм стремится создать новую Европу, с новым порядком, которым будет руководить Адольф Гитлер.
— А малые нации? Литва? — почти закричал Пятрас.
Крамер улыбнулся холодной улыбкой.
— Ее судьба сама собою решится вместе с вопросом всего Восточного пространства.
— Но мне не ясно…
— Что не ясно? — приподнялся за столом Крамер. — Все ясно, герр Карейва. Если вы хотите найти свое место в новой Европе будущего, вы должны помочь фюреру, помочь рейху в его борьбе.
— Но ведь между Германией и Советским Союзом заключен пакт о ненападении…
— Я знаю. Но я знаю и то, что он не вечен. Вам ясно?
— Да, совершенно ясно. Я так и думал, — ответил Пятрас.
— Думать можно. Но говорить об этом не стоит. Вы офицер, и, полагаю, вам нет необходимости объяснять, что все, о чем мы здесь говорим, — тайна. За разглашение тайны рейх карает очень строго. Вы понимаете, герр Карейва?