— Да, я понимаю, — ответил Пятрас, чувствуя в словах Крамера угрозу.
— Тем лучше, — ответил Крамер, разглядывая анкету Пятраса. — Вы пишете, что оставили в Каунасе своих братьев и сестру. Правда ли, что один из ваших братьев — коммунист?
«О, здесь неплохо поставлена работа охранки!» — подумал Пятрас.
— Да, — ответил он спокойно. — Но я порвал с ним все отношения. Я — идейный враг коммунизма.
— Хорошо. Я вам верю. Такие случаи встречаются в семьях. А ваша жена? Вы пишете в анкете…
— Вы должны о ней знать. Она — немка по национальности. Она перешла границу на сутки раньше меня. Со своим любовником Стасисом Вирпшей.
— Перешла границу? В каком же месте?
— Я думаю, под Нимерзате или где-нибудь неподалеку — перед этим они находились в Паланге. Я приехал в Палангу позже и нашел только ее письмо. Их уже не было.
— У Нимерзате они не переходили, — сказал Крамер. — Но погодите, я проверю. Вчера мне сообщали о какой-то парочке… А вы приехали за женой?
— Нет. Я прибыл потому, что у меня не было другого выхода.
Крамер что-то записал в листке, вырванном из блокнота, нажал кнопку у края стола и подал листок вошедшему эсэсовцу.
— Ваших эмигрантов мы собираем в нескольких пунктах, — сказал Крамер, когда эсэсовец вышел. — Правительство Германии, несомненно, будет держать их до тех пор, пока они будут полезны. Не все приезжают к нам нагруженные имуществом и драгоценностями, поэтому мы вынуждены брать их на содержание.
— Мы будем благодарны государству, которое помогло нам в минуту несчастья, — ответил Пятрас.
— Это хорошо, — улыбнулся Крамер. — Нет сомнения, благодарность — хорошая вещь. Должен вам сказать, что я не совсем равнодушен к Литве. Я там жил. Вы, наверное, слыхали?
— Да, я знаю.
— Там есть хорошие люди. Мы с ними не должны прерывать связей. Они нам еще пригодятся. И я попрошу вас вспомнить адреса особенно активных врагов коммунизма. Мы найдем способы, чтобы связаться с ними.
«Он делает свое дело как настоящий немец — точно, аккуратно и с упорством, — подумал Пятрас. — Однако я попал в сеть, из которой, наверное, нелегко выпутаться, если только вообще…»
— В вашем учреждении работал Борхерт? — Крамер вдруг перешел к другой теме. — У вас были связи с нашей миссией, с Берлином?
— Да, — бледнея, ответил Пятрас Карейва.
— Ошень харашо, — сказал Крамер с сильным немецким акцентом и засмеялся. — Как бы вы отнеслись к предложению работать в военном лагере ваших эмигрантов?
— В лагере? Я хотел бы узнать, какая там работа…
— Работа простая: учить людей работать с парашютом (ведь вы — бывший летчик), с автоматом, револьвером, ручной гранатой, радиоприемником и передатчиком. У нас, конечно, есть свои люди, которые могли бы заняться этим делом. Но я думаю, что будет гораздо лучше, если ваши соотечественники услышат от инструкторов родную речь… Это имеет свой смысл. Вы знакомы с господином Бартлингом?
— Бартлингом? Нет…
— Господином Альбертасом, — кажется, он так назывался в каунасской службе безопасности? Он говорит, что вас хорошо знает.
— Господин Альбертас? Он здесь?
— Да, тоже у нас, очень недавно. Знаете, он весьма хороший специалист. Если он будет у вас преподавать методы разведки, вы согласитесь с ним работать?
— Я очень мало его знаю.
— Зато я его хорошо знаю. Могу вас заверить — он человек верный, с ним работать можно. И о вас он отзывался с лучшей стороны.
Было мерзко говорить с Крамером об Альбертасе, об этом работнике охранки, на которого Пятрас Карейва, предприниматель, известный и уважаемый в Каунасе человек, смотрел свысока и с презрением. Теперь им придется делать одно дело — и какое! Пятрас хорошо понимал, что перед ним сидит дьявольски хитрый, опытный немецкий разведчик, матерый шпион, диверсант, специально находившийся в Литве и строивший там свои козни, а теперь уже держащий в руках все нужные нити. Нет, не вырваться из его железных объятий! Это совершенно ясно. И нет никакого выбора. Придется делать то, что захочет он, Крамер, придется стать слепым орудием в комбинациях гитлеровской Германии. Да, это путь, который Пятрас Карейва начал не здесь и не сейчас, а там, в Каунасе, и который привел его в кабинет Крамера в оторванной от Литвы Клайпеде, который уводит его дальше, в лагерь таких же, как и он, эмигрантов… И он и его соотечественники дальнейшие свои поступки — да, надо прямо смотреть правде в глаза! — будут пытаться прикрывать любовью к родине. А в сущности, это будет борьба не за будущее своей страны, это будет не борьба, вдохновленная любовью к родине. «Но другого выхода нет, другого пути или пути назад уже нет», — мучительно думал Пятрас.
В кабинет вошел худой, бледный эсэсовец — не тот, которому Крамер вручил записку, — вскинув руку, щелкнул каблуками и, закричав: «Хайль Гитлер!», как заведенный механизм, выпалил:
— После проверки оказалось, что тот, которого, как я сообщал, при переходе границы застрелил наш часовой, и является Стасисом Вирпшей, о котором вы спрашиваете.
— Застрелил! — подскочил на стуле Пятрас Карейва, охваченный испугом, беспокойством и каким-то непонятным для себя самого удовлетворением.