Пятрас поднялся со стула, и комната закружилась вокруг него. В его сознании вдруг мелькнул Каунас, отцовский дом. Снова мучительно зашевелилось то, что, казалось, уже давно угасло и умерло… Эляна… Каролис… Нет, нет, теперь не время об этом…
Он открыл дверь и мимо завитого эсэсовца, дежурящего у телефона, вышел на улицу, одинокий, растоптанный, загаженный. Жаловаться некому. Он, Пятрас Карейва, — человек без родины.
А в семье Гедрюсов не все было в порядке. Далеко не все. Эдвардас сразу после возвращения из Москвы, поймав у вокзала первую попавшуюся машину, примчался в Шанчяй. «Будет неприятно встретиться с Йонасом, — думал он в машине. — С того памятного утра, когда я встретил его на Лайсвес-аллее пьяного… А может, ничего, может, все уже уладилось…»
Но, увы, не все было в порядке. Шанчяй еще спал, по проспекту Юозапавичюса бежали первые, полупустые автобусы. В свете утра серели заборы, женщина подметала улицу, мелькнула красная бензоколонка, зеленый киоск с фруктовой водой, маленькие садики манили утренней прохладой. Справа блеснул Неман — его закрывали жилые дома, склады, какие-то постройки. Эдвардас подъехал к дому. В огороде хлопотала мать. Она подняла голову, и Эдвардас сразу заметил, что глаза у нее грустные. Как всегда, при виде сына мать обрадовалась, ее лицо просветлело, даже появилась улыбка, но тотчас же исчезла, и Эдвардас увидел у краешков ее губ непривычные морщины. Мать казалась старше своих лет. Эдвардас прижал ее к себе, и она, не сдерживаясь, заплакала.
— Что ты, мама? Успокойся, не плачь, пожалуйста… Что с тобой?
— Отец снова болен, — сказала она. — И Йонас ушел.
— Куда ушел?
— Из дома. С отцом поругались.
— Что? Йонас все такой же?
— Хуже. Мне кажется, еще хуже, — ответила мать.
— А Бируте?
— Устроилась в магазин. Собирается на работу.
Эдвардас сразу понял — в семье не хватает денег. Он долго сидел в тюрьме, потом и Йонас, семья за это время наделала долгов. Теперь доходы Эдвардаса нерегулярны, мать отказывается взять у него сотню-другую, когда он получает гонорар. И Йонас, как видно, совсем не помогает дому.
В комнате Эдвардас увидел, что Бируте и отец тоже невеселы. Глаза у Бируте были заплаканные, покрасневшие. Она собиралась уходить. Отец лежал в кровати, небритая седая борода и седые волосы очень его старили.
— Уже вернулся? — увидев сына, отец явно повеселел и приподнялся на постели. — А мы здесь читали твои описания про Москву. Так что, значит, и в Кремле был, и Сталина видел?
— А как же, отец! Какой из меня журналист, если бы в Москве ничего не увидел! Я тебе «Золотое руно» привез.
— Спасибо, спасибо, сын, — ответил отец. — Наверное, замечательный табак.
Эдвардас роздал подарки. Отцу вручил пачку табаку, Бируте — шелковый шарф и духи, матери — платок. Конечно, подарки скромные, но у него в Москве, как на грех, было мало денег.
— Ой, мама, как тебе идет этот платок! — воскликнула повеселевшая Бируте. — И мой шарфик ничего, — сказала она, вертясь перед зеркалом.
— Табак, видно, хороший, — принюхиваясь к своему подарку, хвалил отец. — Медом, как из улья, несет! — и поставил желтую коробку на табурет у кровати, рядом с лекарствами.
— Отцу врач еще перед сеймом курить запретил, — как бы между прочим сказала мать.
— Ничего, мать, мы еще покурим, не бойся, — ответил отец. — И потанцуем, и споем.
Эдвардасу стало стыдно. Он даже не знал, что отцу давно запретили курить! Подарки, привезенные матери и Бируте, вдруг тоже потеряли свою цену в его глазах, — наверное, женщины просто не хотят его огорчать.
И все-таки он был счастлив — ведь он дома! В тюрьме ему казалось, что вот эта комната страшно высокая, а на самом деле он чуть не задевает головой за балку. Все как-то сжалось, уменьшилось. Родители ему всегда казались очень старыми: ведь сорок или пятьдесят лет — это не шутка! А оказывается, тогда они были молодые; только теперь начинают стареть.
— Что с тобой, папа? — сказал Эдвардас, садясь рядом с кроватью и всматриваясь в бледное лицо отца.
— Плохи мои дела, — ответил отец. — Здоровье, как говорят, пошатнулось.
— Но ведь в сейме ты так хорошо держался, и на митинге перед театром…
— Ты меня слышал? — обрадовался отец. — Да, помню, ты там стоял неподалеку. Ну, как? Ничего твой отец?
— Прекрасно. Правду говорю. Я тобой очень гордился и тогда, и позже…
— Может, и правду врачи говорят, что на одних нервах держался, — вздохнул отец. — А вот теперь, брат, на ногах не могу устоять, и с сердцем что-то неладное. Я все думаю, это сметоновские холуи мне почки отбили, вот поясницу и ломит. И ноги не хотят слушаться.
Отец поморщился и, помолчав, продолжал:
— И Йонас… Он тоже мне здоровья не прибавил.
— Не говори, отец, не волнуйся, — вмешалась Бируте. — Я сама расскажу Эдвардасу или мама.
— Ничего, — сказал отец, — начал — так кончу. Тяжело, когда родной сын становится тебе чужим.
— Успокойся, не надо, — сказала мать.