Наконец и жизнь в запертой комнате, и цыплята, и ласки Аполлонии так надоели Доленге, что он все чаще подумывал о побеге. Может быть, лучше всего унести ноги куда-нибудь в Вильнюсский край? Но куда? В Муснинкай мать все еще была жива, но туда его не влекло — мать жила с огорода и коровы, а он уже привык к жизни получше. Там найдется несколько друзей детства, только связи давно порвались, и вряд ли можно их наладить заново. Чего доброго, беднота в Муснинкай тоже поддерживает большевиков. Даже наверняка поддерживает, — почему бы им не поддерживать? Еще меньше привлекало Доленгу его старое место службы — там ведь тоже, конечно, собираются делить поместье, а хозяйка, как он слышал, умерла еще в прошлом году. Друзей там у него не было, батраки его не любили, потому что он, хоть и был тогда еще совсем молодым, чтобы угодить помещице, заставлял их работать как полагается.
Нет, нет, все пути отрезаны, надо подумать, как на долгое время устроиться в этих местах. Во-первых, ему нужно наладить связь с кем-то из здешних деятелей подполья — с Йовайшей, с Казакявичюсом, с отцом Иеронимасом. Но увы, только Казакявичюса он знал ближе, и то в последнее время, когда жил у Струмбрене. Однако ведь Йовайша должен был его помнить — он не раз бывал в Скардупяй, даже продал мерина Пятрасу Карейве. Доленга несколько раз возил из Скардупяй лен на его фабрику. Наконец, Йовайша может его помнить по союзу шаулисов. Конечно, это человек совсем иного склада, чем Пятрас Карейва. В нем нет ничего барского. Но Йовайша сразу понравился Доленге: изворотлив как уж, и, наверное, дьявольски хитер. А выглядел он, как помнит Доленга, совсем молодым, хотя, как рассказывали, уже отслужил в армии и поработал в полиции начальником участка. Когда-то он или, точнее говоря, его отец имел у Немана среднее хозяйство — около двадцати га. Сын докупил еще столько же, потом приобрел у Соломонскиса фабрику, а недавно и электростанция в Шиленай перешла в его руки. В последнее время он стал начальником шаулисов всего округа. Особенно он выдвинулся, как говорили, после того, когда его превосходительство президент республики, путешествуя по Литве, остановился и изволил отобедать в его хозяйстве, на самом берегу Немана, хотя тут же, рядом, было и местечко Вилькия. Ходили слухи, что Йовайша при нужде ехал прямо в Каунас к Сметоне и, играя с ним в карты, обсуждал различные дела.
Через Аполлонию Доленга старался собрать необходимые сведения. Но все они были невеселые. Он узнал, что после той ночи арестовали Ядвигу Струмбрене. Веселее стало, когда Аполлония ему сообщила, что его помощник по Скардупяй Зупкус удрал из бани, в которой его заперли, и все говорили, что его выпустил Деренчюс-кузнец, плохо ладивший с большевиками. На допросе Деренчюс, говорят, ни в чем не признался, и его отпустили, но все-таки Зупкус на свободе, и это уже доброе предзнаменование. Правда, у этого растяпы ум как у курицы, Доленга никогда его особенно не ценил, но все-таки лучше, что он убежал. Доленга узнал, что сразу после выборов посадили владельца магазина и этого красномордого толстяка. Можно было ожидать, что они выдадут и Казакявичюса, но оказалось, что тот еще ходил на свободе, — как видно, арестованные держали язык за зубами. Не зря Казакявичюс сразу, очутившись у Ядвиги Струмбрене, взял руководство в свои руки и заявил, что каждый, кто выдаст любую тайну — фамилию участника, или то, о чем говорили, или вообще что-нибудь, того ждет смерть. Он упомянул и Гитлера, который ввел в Германии хорошую дисциплину. Эти слова, как видно, были не лишними.
Никто не знал, где Йовайша, но даже Аполлония была уверена, что он где-нибудь здесь, неподалеку. Она получила от Доленги задание — обязательно узнать об Йовайше побольше и, если только будет возможно, его одного проинформировать, что Доленга жив и готов бороться за родину и очень хочет увидеться с Йовайшей, но никоим образом никому не говорить, где он, Доленга, прячется. И Доленга обрадовался и испугался, когда Аполлония ему сообщила, что Йовайша в субботу поздним вечером будет его ждать в Лепалотай, у Раугалиса. Она подала Доленге записку, написанную карандашом малограмотным почерком на листке от школьной тетради. Там говорилось, что надо верить словам подательницы записки. Записка была подписана: «Ванагас». Это была кличка, которую получил Зупкус еще в сметоновской охранке. Доленга обрадовался: значит, Зупкус о нем не забыл! О свидании он сообщал очень хитро: не упоминал в записке фамилии, местности, дат — все это Аполлония сообщила на словах.
— Ты его видела? — обрадованно спрыгнул с кушетки Доленга.
— Видела, — ответила Аполлония.
— Где?
— Запрещено говорить.
— Даже мне?
— Даже тебе запретили. Если кому скажу, сказали — пристрелят. Понимаешь? Божье наказание мне с вами!
— Доброе дело делаешь, Аполлония. Родину спасаешь. Мы за родину боремся.
— Чтоб только беды на свою и мою голову не накликали, — ответила Аполлония, с подозрением всматриваясь в Адомаса.