— Да, я люблю пожить здесь летом недельку или дней десять. Скука каждого отсюда выгонит. Вы знаете, здесь совершенно не с кем встретиться, поговорить, провести время. А муж вечно занят… Все никак не можем оборудовать теннисный корт…
В словах Марты Стасис Вирпша почувствовал легкий вызов и сказал:
— Скука — это хуже всего. А в вашем возрасте, мадам, это совершенно недопустимо. Когда молодая, красивая женщина говорит, что ей скучно, мне всегда хочется предложить ей свою дружбу…
— И вашу дружбу, несомненно, каждая принимает?
Стасис Вирпша спохватился, что выразился не совсем дипломатично, и, стараясь исправить нежелательное впечатление, прибавил:
— Но, к сожалению, это случается так редко.
— Я бы не поверила.
— Что ж, как хотите…
Гости довольно долго осматривали новую часть сада, засаженную самим Карейвой, потом уселись в шалаше. Министр продолжал разговор с Пятрасом.
— Да, да, детки, — министр любил слово «детки», так он величал не только своих сотрудников в министерстве, но и каждого знакомого ниже его чином. Это слово не только не оскорбляло собеседника, но, наоборот, придавало беседе мягкость и интимность. — Что ни говори, детки, мы, как уже не раз отмечал его превосходительство президент республики, страна сельского хозяйства, потому нас так сильно и влечет к земле. Я искренне приветствую, господин Карейва, что вы купили это поместье. Времена беспокойные, и чем крепче прижмешься к земле, как тот полевой жучок, тем безопаснее будешь себя чувствовать в бурю и ветер, — закончил он несколько поэтично, потому что в юности готовил к печати сборник стихов и до сих пор, хотя давно забросил творчество, в глубине души считал себя поэтом.
— Немало забот с этой землей, — вздохнул Пятрас.
— Разумеется, немало. Но скажите: в какой области нет этих забот? А может, вы, детки, думаете, что наши отцы жили на земле беззаботно? Они жили нелегко, но только очень-очень редко уходили от матери-земли, они не уезжали за счастьем в другие страны, не уходили в города заниматься ремеслом или на фабрики. Основная масса всегда оставалась кротами, роющими землю. Они и есть основа нашей нации, они дали нам «Аушру»[10] и завоевали независимость. Это пример для нас, детки… Наше поколение интеллигенции оторвалось от земли, ушло в города делать свое дело, но я радуюсь каждому нашему интеллигенту, который снова пускает корни в мать-землицу. Откровенно говоря, я тоже подумываю о покупке хозяйства.
— Господин министр, — сказал директор Юргайтис, — это правда, что вы купили дом у адвоката Валинчюса на горе Витаутаса?
— Правда, детки, святая правда. Трудно без своего дома. «Дом хоть под листком, да свой», — как говорится в пословице. И самому неудобно по чужим углам слоняться, и моя жена, знаете, никак не хочет отказаться от своей профессии, ей тоже нужен дома кабинет… Все нужно человеку, пока жив. Теперь у меня свой домик, гараж, но спрашиваю: освобождает ли это меня от обязанности пустить корни в землицу, как это делали мои отцы и деды? Только не все так думают, к сожалению. Вот мой племянник…
— Что касается меня, дядя, — сказал тот небрежно, — можете поступать, как хотите. Не мое дело давать кому-либо указания. Но и мы не большие любители советов…
— Естественно… Наше молодое поколение считает, что оно хитрее нас. Оно идет своим путем.
— Я только думаю, — продолжал Стасис Вирпша, — что теперь, когда дело идет о создании новой Европы, наша задача — и это особенно касается наших руководящих людей — смотреть шире. Мы должны заботиться не только о своих личных интересах, а стараться уловить направление нового движения и не отставать от него, чтобы при дележе и мы могли предъявить свои претензии…
Министр ничего не ответил, только как-то виновато улыбнулся, потом, вынув из кармана платок, отер пот со лба и подумал: «Ах ты, умник! А вот не взял бы тебя на поруки из тюрьмы, когда посадили за растрату денег в радиофоне, как бы ты тогда умничал? Даже стипендию для поездки за границу я сам, собственными руками, тебе выхлопотал!»
Слова Стасиса Вирпши прозвучали непривычно и для других. Юргайтис, который сидел за столиком, подперев подбородок ладонью, беспокойно заерзал на месте и даже подумал: «Революционер», а полковнику Далба-Далбайтису стало как-то неловко. Все снова повернулись к Вирпше, как будто ожидая объяснений.
— Господин Вирпша так интересно говорит! — вдруг сказала студентка и тонко засмеялась: — Хи-хи-хи…
— Мне, господин Вирпша, не совсем ясна ваша мысль, — сказал полковник Далба-Далбайтис. — Было бы любопытно, если бы вы основательнее изложили свои рассуждения.