Отец Иеронимас, высокий, краснолицый монах средних лет, с пронзительными карими глазами, положил на столик заграничный журнал, который он листал, ожидая хозяйку, и легко поднялся. Ему было не ново бывать в домах высших кругов Каунаса, бросалось в глаза, что здесь он чувствовал себя непринужденно, словно мирянин попавший в салон хорошей знакомой, где он бывает каждую неделю.
— Простите, мадам, — сказал он, прикладывая к сердцу руку и чуть заметно кланяясь, — я ворвался в ваш дом хотя мне сказали, что вас нет… Но время и обстоятельства, я думаю, оправдывают мое неожиданное вторжение. Когда вернется господин министр?
Он не сказал, как говорили другие гости, «его превосходительство», и это было совершенно понятно: отец Иеронимас представлял на этой земле высочайшую власть.
— Он мне звонил — ждал когда его вызовут на заседание к его превосходительству.
— К президенту? — спросил отец Иеронимас. — Да, да… А после этого он не звонил?
— Не знаю. Я была в городе. Садитесь же, окажите честь!
Монах и министерша уселись друг против друга.
— Отец Иеронимас, вы знаете все, объясните же, наконец, что все это значит? — почти закричала она, с трудом справляясь с приступом истерии, крепко сжав платок во влажной ладони.
Монах снова положил руку на сердце.
— Все в руке божьей, мадам, — ответил он. — Без его воли и волос-.
— А вы видели и х? — спрашивала министерша. — Видели? Ведь это ужасно!
— Да, мадам. Грядут дни великих испытаний, как для матери-церкви, так и для всех верных детей ее. Царство сатаны…
— Но скажите, скажите: что вы узнали нового? Я только что была в городе. Что там делается! Что там делается!
— Вы уже слышали, мадам, — оглянувшись по сторонам и наклонившись к самому уху министерши, зашептал монах, — наш высокий человек…
— Президент?
— Да… Он покинул родину… Его постоянная забота о церкви, его помощь нашему ордену оставили глубокий след в наших сердцах. И братья молятся за него…
— Что? Господи! Он погиб! — госпожа министерша схватила монаха за руку и крепко сжала.
— Нет, нет, прошу успокоиться. Я уверен, что он благополучно… И его семья…
Госпожа министерша несколько оправилась. В комнату вошел министр. Он тяжело дышал, его короткие ноги ступали нетвердо, он утирал платком потную лысину. Поцеловав жену в висок и подав руку монаху, министр в изнеможении упал в кресло.
— Медардас, ты слыхал? — подняла на него глаза жена. — Отец Иеронимас говорит — его превосходительство президент…
— Знаю, — глухо ответил министр. — Мы ждали, пока нас вызовут в президентуру. А он всех оставил и, говоря попросту, удрал… — Вдруг его голос сорвался. — Удрал, удрал, — завизжал он, подняв руку, будто угрожая кому-то, — денежки захватил, жену и прочее… Это мерзость!
Министр вскочил со стула и забегал по комнате. Его нельзя было узнать. Он, такой мягкий, воспитанный человек, вдруг так страшно начал говорить о его превосходительстве, о том, чье имя у них в доме всегда произносилось с величайшим уважением. Он даже не мог взять себя в руки при таком госте.
— Что теперь будет? Что будет? — Министерша сорвала очки, швырнула их на столик и все повторяла: — Что теперь будет? Погибла Литва! Погибла! О господи, господи!
Отец Иеронимас смотрел спокойно и сочувственно.
— Успокойтесь, мадам, — шевелил он полными, красными губами. — Силы, пусть силы придаст вашему духу господь. Мы должны все серьезно обсудить…
Жена министра с благодарностью положила свою похолодевшую руку на жаркую, сильную ладонь монаха. Ей стало немного легче.
— Мы должны ехать! Ехать! — через минуту, вскочив с места, снова закричала министерша. — Скорее отсюда!
— Куда ты хочешь ехать? — сложив за спиной руки, остановился перед ней муж.
— За границу! Все равно куда! Только не оставаться здесь, с ними! Я не хочу их видеть! Они мерзкие, ты понимаешь, Медардас, — мерз-кие! Я их боюсь…
— С ума сошла! — ответил муж. — А служба? А дом?
— Господи, небо рушится, а он о доме думает! — горячилась госпожа министерша. — Я не могу здесь оставаться! Лучше подохну под забором, а с ними не останусь, с этими оборванцами!
— Господин министр, — монах поднялся с места и заговорил тихим, глуховатым голосом, — грядут дни великих испытаний. Я говорил с отцом Целестинасом. Он послал меня: «Уговори, убеди — пусть едут».
— Ты видишь, — сказала жена министра, — ты видишь, Медардас? И отец Иеронимас, и отец Целестинас советуют…
— Вы все время были на виду. Найдутся такие, кто захочет отомстить, свести счеты… Природа человеческая несовершенна, — все еще бубнил монах.
— Но как это, детки? — вдруг остановился министр. — Я же должен подать в отставку, передать свой пост…
— Кретин! — не сдержалась госпожа министерша. — Небо на голову рушится… Кому же ты будешь подавать прошение? Сам ведь знаешь — президент уже за морями-океанами…