— Смешается вода в море, подохнут птицы и звери, и покажутся на небе огненные столбы, — бормотала старуха. — И настанет конец света, как сказано…
— Кому конец, а кому начало, — ответил тот же Билбокас. — А ты тут не агитируй. Уходи-ка лучше домой!
Под общий смех старуха, сгорбившись, опираясь на палку, заковыляла обратно в батрацкую.
Поодаль стоял кузнец Деренчюс, лысый, большерукий. Вытащив изо рта трубку, он сказал:
— Не рано ли радуемся, мужики? Все еще может быть.
Люди посмотрели на него. И Билбокас сказал:
— Кому радость, а кому и горе. А ты, Деренчюс, никогда не был нашим человеком, понял? Все с Доленгой шушукался… Лучше бы помолчал.
В сумерках на пустом большаке показалась повозка. Бойкая буланая лошадка бодро мчалась с горы, и еще издалека в вечерней тиши был слышен грохот колес. Когда повозка подъехала, оказалось, что в ней сидит Яудягис из деревни Лепалотай, бывший сосед Стримаса.
— Хо-хо-хо! Сколько народу собралось! — сказал он веселым, певучим голосом, поздоровался с людьми и положил в карман жилета погасшую трубку. — Митинг у вас, что ли? И красное знамя вижу, совсем как в Каунасе.
— Из Каунаса и едешь, наверное? — с любопытством спросили батраки.
— Беда, братцы, погнала в Каунас. Вчера уехал из дому, так вот сегодня только обратно еду. С этими судебными исполнителями тягался, чтоб их всех черт побрал… Раугалис из дому выгоняет. Приезжаю, — а в Каунасе чудеса неслыханные. Сметона убежал, все говорят — новая власть, — так никого и не нашел… А, здесь и знакомые! Антанукас Стримас, из нашей деревни, — сказал он, подавая ему руку. — Вот и меня уже собирались с торгов пустить, как твоего отца… не могу долги отдать, все описали, чтоб сквозь землю провалились. Только по всему видно — пришел им конец. Не увидят они теперь нашей земли, не отправят с сумой…
— А что в Каунасе? В Каунасе-то что? — зашумели кругом.
— Так вот — революция, мужики. Господской власти конец пришел, растаяли господа, как роса среди бела дня. Новая власть идет, наша власть. А народу в Каунасе… на престольном празднике столько не собирается. И все ходят с красными знаменами, с надписями.
— А как там с поместьями, ничего не слышно? — не удержался Винцас Белюнас.
— С поместьями, брат, дела, наверное, тоже по-другому обернутся, — рассказывал Яудягис. — Все берут в руки рабочие и крестьяне.
— А моего отца там не видали? — спросил Антанас.
— А как же я его увижу, сынок? Известно ведь, куда его упрятали. Только мне один знакомый сказал, что скоро все из тюрем выйдут, эти политические или как там их… А я еще спрашиваю, как там наши мужики, которые из деревни, вот которых весной после мая взяли, а он говорит: «Все, все выйдут, своя же власть, будь спокоен, говорит. Теперь, говорит, пусть господа, которые нашу кровь лакали, посидят». А Сметона — так тот удрал.
— Удрал, говоришь? В Германию, наверное, — сказал Билбокас.
— А куда же еще? Германцу хотел нас продать, вот к нему и понесся.
Все засмеялись.
— Ну что ж, мужики, перекурим, и пора мне домой, — сказал Яудягис, снова набивая трубку. — Ох, и обозлится Раугалис — не достанется ему моя земля, — ох, и обозлится! А то он уже во вкус вошел: в позапрошлом землю Стримаса за долги взял, в прошлом Варякоиса из дома выгнал, а в этом к моей подбирался. Ну, теперь мы сами посмотрим, откуда у него ноги растут, хоть он и ксендзовского роду…
— Что надо, то надо, — сказал Билбокас. — Попробуй нашего табачку-самосада.
— Эх, и я самосад курю! Ты думаешь, земля у меня есть — так я уж и богач, покупным балуюсь? Куда нам…
— Ну, спасибо, дядя, за новости, — сказал Антанас Стримас.
— Спасибо, спасибо! Вот и мы кое-что узнали, — поддержали другие батраки.
Яудягис хлестнул лошадь, телега затарахтела по дорожным камням и медленно двинулась в гору, к Лепалотай.
А в поместье происходило недоброе. Доленга сказал служанке, что едет в Каунас к господину Карейве, — только его батраки и видели. Винцас Белюнас обвинял всех, что не послушались его и отпустили Доленгу на все четыре стороны. Зато Зупкуса, которого уже давно подозревали в шпионстве, несмотря на пророчества и стоны его старухи матери, загнали в баню и заперли на крепкий замок.
Пранас Стримас вернулся только через несколько дней. Худой — щеки ввалились, глаза запали, — но веселый. Он привез целый ворох бумаг — новые газеты и прокламации. Еще не успев как следует поговорить с семьей, он созвал жильцов всей батрацкой, роздал им эти бумаги и велел разнести по окрестным деревням.
— Только смотрите, кому даете, — говорил Стримас. — Важно, чтобы газеты и воззвания попали в руки наших людей. Воззвания надо расклеить на видных местах — у дорог, на стенах домов, чтобы все могли увидеть и прочесть. Это слова нашей власти.
— А как с поместьем? Когда будем делить? — не терпелось узнать батракам. — Как быть с Доленгой, с Зупкусом?