— А к чему вы чувствуете уважение, хотел бы я знать? — кричал Пятрас, белый как полотно. — Растоптать все святое — вот ваша цель!
— Растоптать то, что свято для эксплуататоров, — ответил Каролис. — Растоптать их привилегии, если тебе угодно, их безделье, жизнь на чужой счет — вот что мы растопчем. Это желание не только мое, а всего нашего народа, и его он выполнит.
— Народ! А откуда вам известно, что думает наш народ?
— Мы знаем лучше, чем ты. Пройди по Каунасу, по всей Литве, послушай, что люди говорят. Никто не заткнет им рта. Они заговорили во весь голос, и они раздавят угнетателей!
— Таких, как я? — саркастически спросил Пятрас.
— Может быть, и таких, — ответил Каролис.
Пятрас помолчал.
— Ну что же, спасибо за откровенность, — сказал он. — Я уже слышал, что вы любите говорить откровенно, хотя это и не соответствует правилам вежливости, которые нам прививали в этом доме. Я тоже буду говорить откровенно: мы еще не побеждены, и мы будем бороться.
— Я не советовал бы, — ответил Каролис. — Вам придется бороться с литовским народом.
— Мы будем бороться против вас, — ответил Пятрас. — Может быть, за вами и пойдет так называемый народ — эти ваши любимчики безработные, батраки, — но все честные силы Литвы пойдут с нами.
— Честные силы? — зло блеснул глазами Каролис. — Это ты фабрикантов, эксплуататоров, дармоедов называешь честными силами? Вздор! Вместе с деньгами они потеряют и власть.
— Мы найдем союзников.
— Только за границами Литвы, там, куда сбежал Сметона, — сказал Каролис.
— Это наше дело, — ответил Пятрас. Он помолчал, закурил новую сигарету. — Ну что ж, позиции мы выяснили, а дальше говорить и не о чем. — Он посмотрел на ручные часы. — Должен проститься с вами, дорогие родственники, — завтра утром мне нужно уезжать к жене. Если в скором времени не увидимся, не волнуйтесь: надеюсь, что нам еще придется встретиться, — он сменил тон и говорил шутя, как ни в чем не бывало.
Юргис, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Как хорошо такому, как я, у которого только две руки и два глаза! Мир может опрокинуться вверх ногами — пусть только оставят мне мольберт, палитру и холст. Каролис, я тебе еще не успел показать свой «Каунас после дождя»?
— Завтра ты мне покажешь все, что сделал за последние годы. Хорошо, Юргис? — тепло ответил Каролис, положив руку на большую ладонь брата.
— Господи, как я устала! — сказала Эляна. — Такой день и такой вечер… Пойду к себе. Я так хочу побыть одна…
Когда мимо поместья Пятраса Карейвы по большаку покатили на запад танки и, почти касаясь крыльями высоких деревьев, с глухим шумом пронеслись большие транспортные самолеты, батрацкая заволновалась.
Антанас Стримас целый день беспокоился. Как отец? Его должны были выпустить… А может, надо ехать в Каунас? Может, отцу угрожает опасность? В последнее мгновение могут расстрелять… Антанас сбегал в хозяйский дом — там был радиоприемник. Но Доленга, увидев его у крыльца, так заорал, что Антанасу пришлось убежать. Потом он зашел к соседу Андрюсу Билбокасу, который немножко говорил по-русски, и с ним вышел на большак. На дороге они увидели немало народу. Женщины поили танкистов молоком, танкисты угощали мужчин папиросами. Оказалось, что солдаты не прочь поговорить, хотя очень немногие их понимали. Билбокас объяснял: один из танкистов говорит, что они приехали освободить литовских трудящихся от фашистов.
Вечером в избе Андрюса Билбокаса батраки собрались на совет. Винцас Белюнас предлагал выгнать из поместья Доленгу и, ничего не ожидая, делить землю и посевы. Микас Трячёкас предлагал повременить.
— А может, Стримас из Каунаса вернется. Он-то будет знать, с чего начинать… Стримас — нам голова, вот его и будем слушать.
— А я, парни, — говорил, поправляя ремень, Белюнас, — все-таки думаю, что с Доленгой нечего валандаться, выгнать его, и дело с концом. Хватит, наездился на нашей шее!
Билбокас предложил вывесить над батрацкой красный флаг, чтобы знали, что власть теперь народная. Флаг женщины очень быстро сшили из наперников, мужчины приладили его к длинному шесту и подняли, но не над батрацкой, а на дереве в начале аллеи, у большака.
— Вот здесь хорошо будет, — говорил старик Белюнас, отец Винцаса. — За три версты видать. Как пламень горит. На страх всем богачам…
Жители батрацкой — все, кроме стариков, которые уже не могли ходить, и самых маленьких, — собрались у дороги и долго смотрели на флаг.
— А помните, мужики, моего брата? — сказал Винцас Белюнас.
— Кто не помнит! Мы же с ним одногодки, — ответил Антанас Стримас. — Так и замучили в тюрьме в прошлом году за красный флаг.
— Это все дело рук Доленги. Если б не он, его бы и не взяли. Говорю вам, нечего с ним валандаться, — снова загорячился Винцас Белюнас.
— Побойтесь бога… И придет судный день, и перевернется вода в море, и перемешаются птицы и звери, как сказано в писании… Угомонитесь, безбожники! — запричитала старуха Зупкувене.
— Гляди-ка, наша богомолка заговорила! — закричал Билбокас. — Пошла бы лучше домой и сыну сказала бы — кончились его заработки. Не будет он больше наших людей выдавать.