Потом Котов въехал на самую большую улицу города — Лайсвес-аллею. По тротуарам шли толпы людей. Казалось, город небольшой, но сколько в нем жителей! Однако теперь было значительно меньше богато одетых, чем вчера. Как будто они куда-то попрятались. И действительно — представители привилегированных классов отсиживались по домам, или если и выходили на улицу, то одевались попроще и старались как можно меньше попадаться на глаза рабочим. Как и жене министра, многим из них казалось, что в городе скоро начнутся резня и грабежи, — а кого будут резать в первую очередь, если не тех, у кого много денег, дом, хорошая служба и другие самые естественные, данные богом вещи?
Подполковник Котов думал, что у начальника штаба состоится совещание об окончательной дислокации танковых частей, но, как только он вошел в канцелярию, коренастый, краснощекий сибиряк, друг Котова по военному училищу, капитан Чутких вручил ему пакет со словами:
— Начальник просил передать вам, чтобы вы выполняли этот приказ.
— А совещание?
— Никаких изменений в существующей дислокации пока не предвидится.
Тут же вскрыв пакет, подполковник Котов быстро пробежал глазами приказ. Сегодня в одном из залов Каунаса должен был состояться вечер в честь политзаключенных, вышедших из тюрем и концентрационных лагерей. Подполковника Котова послали на этот вечер представителем Красной Армии. «Обязанности небольшие, но они помогут мне войти в контакт с местным населением и провести несколько часов среди счастливых людей», — подумал подполковник.
Котов подъехал к Палате труда на перекрестке двух больших улиц Каунаса. У нового серого здания собралось много людей. В зале уже сидели сотни человек, еще несколько дней назад бывших заключенными. Теперь эти люди с землистыми лицами, опухшими от долгого пребывания в закрытом помещении и плохой пищи, казалось, все еще не могли прийти в себя от этих неожиданных изменений не только в их жизни, но и в судьбе всей Литвы.
Когда Котов вместе с членами нового литовского правительства и представителями бывших политзаключенных вышел на ярко освещенную сцену, в зале раздались оглушительные аплодисменты.
Сев в президиуме рядом с Котовым, Эдвардас Гедрюс тихо рассказывал ему, как они с товарищем узнали, что их должны выпустить из каунасской тюрьмы, как их встретили у ворот. Эдвардас сказал Котову, что он был студентом.
— Где вы научились русскому языку? — спросил Котов, убедившись, что его знакомый довольно свободно говорит по-русски, только изредка останавливаясь и стараясь вспомнить полузабытое слово. Его речь была довольно правильна, но в ней явно чувствовался нерусский акцент.
— В основном в тюрьме, — ответил Эдвардас. — Там у нас были товарищи, которые совсем хорошо говорили. Вы знаете, без русской литературы…
Котову понравился этот парень. В нем было что-то, что сразу вызывало симпатию. Широкоплечий, он напоминал Котову тех молодых людей, которые уезжали из Москвы строить новые города и заводы.
Митинг открыла высокая, стройная женщина с темными, стянутыми в узел волосами. Она говорила низким, теплым голосом. Что-то необычное в ее облике делало ее незабываемой. Котов посмотрел на нее с особым интересом, когда его сосед, перейдя на шепот, чтобы не мешать другим, сообщил ему, что эта женщина воевала в Испании, сидела в тюрьме, была и в Советском Союзе.
— Любопытно, — сказал Котов. — Но ведь ей теперь не более тридцати. Когда же она успела?
«Да, здесь есть сильные люди, — подумал Котов, — и, наверное, хорошие люди. Они уже давно знают, по какому пути идти. Интересная девушка, действительно».
Выступал министр внутренних дел, очкастый человек со строгим лицом, волевым, суровым лбом. Его голос лился потоком. Эдвардас Гедрюс, стараясь перевести гостю все, что говорили ораторы, вдруг увидел в зале, недалеко от прохода, светлые глаза и высокий, ровный, детский лоб, на который падала такая милая прядь белокурых волос. Как это он не знал, что Эляна сегодня будет здесь?! Как было бы хорошо встретить ее сразу после митинга! Ведь в эти дни, которые мчатся как ураган, когда не успеваешь с одного места в другое, им совсем не удается видеться. И после похорон профессора Эдвардас еще ни разу не встретился с Эляной. Его сердце забилось сильнее, и он знал, что глаза Эляны смотрят на оратора, но видят только его. Почувствовав, что Эдвардас на нее смотрит, она покраснела.
— Вот человек, которого товарищи особенно любят и уважают, рабочий, замечательный партиец, — сказал Гедрюс, когда на трибуну поднялся новый оратор.
Бывшие политзаключенные встретили его с особой теплотой. Он говорил негромко, но четко, и его слова звучали очень убедительно.
— Если придется, мы будем защищать Литву вместе с Красной Армией, — закончил свою речь оратор, и весь зал поднялся и долго аплодировал.