Только теперь Эдвардас вспомнил, что не успел дома поесть, а в городе ему тоже это не пришло в голову, да и времени не было. И вот он едет на грузовике куда-то в неизвестное местечко, на горизонте висит сонная луна, пахнет скошенными лугами. И какая удивительная у него жизнь! Всего неделю назад он сидел в камере, и воля казалась такой далекой, что иногда думалось — она существует только в теории, а в действительности никогда ее и не увидишь и не почувствуешь всей душой, всем телом, как вот теперь, когда мимо ушей свистит ветер, летят назад телеграфные столбы, темные деревья, снова столбы, деревушка, где только в одном домике горит огонек. И он жадно вдыхал ветер родных полей, словно стараясь надышаться за те дни, когда в затхлых камерах было душно до дурноты, и мучительно кружилась голова. Он уселся рядом с Андрюсом, в кузове, и вместе с машиной они подпрыгивали и тряслись на неровной дороге. Где-то за Бабтай шофер повернул с шоссе налево, на большак. Теперь машину потряхивало реже. Иногда она как будто проваливалась в глубокую яму — мотор рычал яростнее, и она медленно выбиралась наверх, а потом шла ровно и мягко, как по городскому асфальту. Так они ехали довольно долго. Вдруг грузовик остановился — наверное, что-нибудь испортилось в моторе. И шофер часа два, ругаясь, копался в нем, пока не удалось снова завести мотор. Потом они снова ехали, но что-то опять портилось, и шофер уже усомнился, попадут ли они когда-нибудь в Шиленай.
Машину тряхнуло особенно сильно, и Эдвардас открыл глаза. Его новый друг, прижавшись к нему всем телом, положив на плечо голову, сладко спал. Эдвардасу стало жаль Андрюса, как усталого и замерзшего младшего брата. Он хотел прикрыть его своим плащом, но побоялся встать, чтобы Андрюс не проснулся, и сам снова задремал. В его голове неясно загорались и угасали обрывки мыслей и образов, в которых переплетались огни города, движение уличной толпы, тюремная камера, и воля, и лицо Эляны, и неизвестные пахучие цветы с бледными синими головками. Его охватило счастье, как и каждый раз, когда стихи, неясно слагавшиеся где-то глубоко, вдруг прорывались, сметая невидимые преграды, и ударяли полным, могучим огненным потоком, когда рука не успевает записывать поток огня, который сжигает тебя изнутри и неудержимо рвется наружу светлой рекой, радостной и широкой, как Неман на заре…
В душе Эдвардаса зазвучала новая строфа, смысл которой он не мог еще уловить, но которая уже захватила его своей музыкой. В ней были поля родного края, а слова дышали великой любовью к свободе, молодости, любви — он сам точно не знал, к чему, только чувствовал ритм, который раскачивает поля, деревья, небо, землю и его самого, его сердце…
Машина рванулась, подпрыгнула и наконец совсем остановилась. Эдвардас и Андрюс одновременно открыли глаза, не понимая, где они. Потом увидели — машина стояла на длинной улице местечка. Оба вздрогнули от утренней прохлады. Кругом все было пепельно-серое — и дома, и светлеющее небо, на котором еще не было солнца. В этот утренний час все казалось притихшим и холодным. Улица была пуста. Только две старушки трудолюбиво подметали рынок, собирая в корзины сухой лошадиный навоз. Голову цементного памятника Витовту облепили воробьи. К заутрене на костылях ковылял нищий.
Вдруг на самой верхушке костела, что стоял на пригорке, загорелся солнечный луч, и в местечке сразу стало уютнее. По булыжнику соседней улицы прогрохотала повозка, в костельном дворе ударили в колокола.
Приезжие выскочили из кузова. Оба порядком прозябли. Шофер махнул рукой из окна кабины, мотор снова заворчал, и машина, сделав круг по площади, выехала из Шиленай.
Товарищи стояли на рыночной площади и смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Эдвардас сказал:
— Видишь, братец, рано приехали. Все еще спят.
— Ничего, скоро встанут, — оптимистически ответил Варнялис. — Найти бы где погреться, — он встряхнулся и смешно сморщил свой веснушчатый нос.
Только теперь они увидели, что через площадь к ним приближается приземистый человек с озабоченным, немного сердитым лицом, без шапки, в распахнутом дождевике.
— Из Каунаса? — без улыбки спросил он. — Вы и есть Эдвардас Гедрюс?
Эдвардасу показалось, что печальные темные глаза этого человека смеются: они с Варнялисом, наверное, выглядят, как замерзшие воробьи.
— Что, озябли? — спросил он, подавая обоим руку, и, не дожидаясь ответа, добавил: — О вашем приезде мне звонил мой старый знакомый… ваш редактор. А меня зовут Леонас Виткус, я здесь врачом.
— Да, да, вы не ошиблись, — ответил Эдвардас, крепко пожимая руку врачу. — А это мой друг, Андрюс Варнялис.
— Все-таки, думаю, озябли? — повторил вопрос врач. — Ночь была прохладная, а вы, как вижу…
— Ну что вы, товарищ врач! — как можно веселее ответил Андрюс. — Значит, мы правильно попали. Товарищ редактор нам говорил…
— Мы с редактором старые знакомые. Еще по университету. Как он поживает? Слыхал, его долго держали в Шяуляйской тюрьме, а потом, кажется, в Димитравском лагере… Но он знает, где я работаю, вот и позвонил, чтобы я вас встретил.