— Если у меня есть хоть какой-нибудь талант, — горько и словно с иронией ответил Юргис, — то пусть им пользуется кто хочет. Мне совсем не важно, кому понравится мой «Каунас после дождя» — буржую или пролетарию. В конце концов, я ведь работаю только для себя. Красота только одна, и ее принимает тот, у кого открытая душа. Вот и все. А остальное — это уже ваша область, политические деятели. Для меня туда путь закрыт.
— Он откроется, — твердо сказал Каролис.
Эляна смотрела на братьев. Ей казалось, что их разговор становится все холоднее, отталкивает братьев друг от друга. А она так хотела, чтобы они хоть раз в жизни поняли друг друга!..
Внизу зазвенел телефон. Каролиса вызывали в Центральный комитет.
К одиннадцати часам Каунасский театр был полон. Постоянный посетитель сразу бы заметил, что собравшиеся здесь как небо от земли отличаются от той публики, которая раньше, перед концом сезона, каждый вечер занимала места в партере и в ложах. Сегодня в театре не благоухали заграничные духи, не шелестели шелка и веера, не алели лакированные ногти и густо намазанные губы. Сегодня здесь собрались совершенно другие люди. Раньше капельдинер осмотрел бы их с головы до ног, особенно если театр в тот вечер соблаговолил посетить его высокопревосходительство президент республики. Служители театра, как и многие другие из жителей Каунаса, не могли понять, что во всей жизни многое существенно изменилось. Они не могли понять, что эти загорелые, простые люди в тесных, плохо выглаженных костюмах, даже без галстука, с этого дня будут вершить судьбу Литвы. Принято, чтобы о судьбе края заботились солидные, богатые господа, обязательно господа — банкиры, помещики, адвокаты, ксендзы, — а в этой публике мало кого и господами назовешь. Очень уж они не похожи на господ, они даже не называют друг друга господами, а как-то странно — товарищами. Может показаться, что слово «господин» у них вроде ругательства.
Здесь снова встретились те, кто совсем недавно сидел в тюрьмах и концлагерях, — даже коротко подстриженные волосы их не успели еще отрасти на воле. Здесь встретились старые революционеры, работавшие в разных местах Литвы, много раз сидевшие в тюрьмах; здесь были известные всей стране писатели, никогда не порывавшие связи со своим народом, не продавшие себя правящей клике; здесь были рабочие с заскорузлыми от тяжелой работы руками и загорелые, усатые крестьяне.
Они пришли решать судьбу Литвы.
Пранас Стримас, высокий, темноволосый, пробирался сквозь толпу. Среди незнакомых он немного смущался и даже обрадовался, увидев Эдвардаса, который дружески кивнул ему, но не подошел, а заговорил с двумя девушками, идущими по фойе в потоке людей.
— Эдвардас! — воскликнула Эляна, как ей показалось, громче, чем нужно. — Наконец-то…
И она вдруг запнулась, подумав, что по ее лицу Эдвардас может прочесть все — как она ждала его, тосковала, беспокоилась, сердилась, что он ничего о себе не сообщает, как на улицах, в толпе, искала его глазами и нигде-нигде не могла найти… И теперь он здесь! Нет, лучше пусть он ничего не знает.
Эдвардас пожал ее маленькую, вдруг похолодевшую ладонь. Он хотел так много сказать Эляне, объяснить, почему так долго, так долго (ведь правда, целая вечность прошла с последнего их свидания!) не давал ей о себе знать, но с ней была Ирена, и это смущало его, даже сердило.
— Вы хорошо выглядите, товарищ Эдвардас, — сказала Ирена. — Загорели, возмужали… Где вы были? Мы так давно вас не видели. Немножко даже соскучились…
Эдвардас с жаром принялся рассказывать:
— Я, знаете, журналист… Только сегодня утром вернулся. Даже домой не успел забежать. Был на периферии, в Шиленай, до самых выборов ездил по деревням. Дьявольски интересно и, оказывается, опасно. Фашисты не дремлют. Если б вы знали, какое там с нами было! — И он рассказал о ночи перед выборами. — Мы бы их поймали, если б не наша оплошность. И, знаете, среди этих фашистов была одна дамочка…
«Как мало он обо мне думает! — с болью подумала Эляна. — С каким бахвальством он говорит о себе и об этой… Боже мой… Вот почему он мне не писал и не звонил».
А он, ничего этого не замечая, с пылом рассказывал, как потом его послали в Паневежис, как он написал оттуда репортаж, сколько теперь тем…
Ирена сказала равнодушно:
— Да, я читала в газете несколько ваших репортажей. Довольно серые. Рассказываете вы лучше.
Эдвардас смотрел на лицо Эляны, удивительно нежное, только очень печальное, и не мог понять, что с ней случилось. Ведь ее первое восклицание, когда она его увидела, было такое искреннее, радостное. А теперь она снова почему-то замкнулась в себе, и это было непонятно.
Вдруг кто-то хлопнул его по плечу, он обернулся и увидел Йонаса. Брат! Он даже не подумал, что и Йонас может быть сегодня здесь. Извинившись перед девушками, Эдвардас повернулся к брату.