Эляна с трудом могла следить за тем, что происходило на сцене. Было жарко и душно. Она видела здесь писателей — маленького Винцаса Креве с серым, усталым лицом и Людаса Гиру, очень подвижного, с бородкой клинышком и острыми глазами. Они говорили о доверии Народному правительству, им долго аплодировали. Потом выступило несколько незнакомых людей. На сцену с приветствием сейму поднимались целые делегации рабочих и крестьян. Эляна вспомнила о Пятрасе и вдруг подумала, что Пятрас с Мартой был несчастлив, хотя он никогда ей, Эляне, ни словом об этом не обмолвился. Каким жестоким был разговор братьев после смерти отца! А она ничего не могла сделать, чтобы их помирить! Потом она подумала, что еще сегодня надо будет побывать на могиле отца и договориться с кладбищенским сторожем, чтобы он каждый день поливал цветы, которые она там посадила. Она чуть не забыла об этом, а кроме нее кто же позаботится? Тересе старая, не всегда вспомнит…
Зал снова начал аплодировать, и Эляна не могла понять, что случилось, почему люди так обрадовались. Хлопал и Эдвардас — очень энергично, весело посматривая на нее. Потом все успокоилось. Она старалась внимательно слушать нового оратора, но снова чувствовала, что думает только об Эдвардасе. «Если б я знала, что он меня любит!» — думала она, нарочно стараясь не смотреть на Эдвардаса, и все-таки поглядывала украдкой на его лицо и на руку, что-то записывающую в блокноте.
— Смотри, — зашептал Эдвардас, показывая взглядом на трибуну, где стоял приземистый, крепко сколоченный человек с очень яркими, добрыми, веселыми глазами, которые, казалось, пронзают тебя насквозь.
Эдвардас сказал ей его имя, и Эляна вспомнила, что Каролис тоже рассказывал ей об этом упорном человеке, о его жизни и характере. Когда он направлялся к трибуне, зал ему аплодировал больше, чем остальным, — как видно, многие знали, что всю свою жизнь, начиная с гимназической поры, он шел через тюрьмы, границы государств, концлагеря, подполье, пока не пришел сюда, чтобы сказать всем что-то очень важное.
— Я не сомневаюсь, — говорил он ясно, не спеша, четко выговаривая каждое слово, — что Народный Сейм, как истинный выразитель борьбы и надежд народных, введет в Литве самый демократический в мире, советский строй, которого требует весь народ Литвы.
Долго не смолкающие овации встретили слова оратора. Он помолчал минуту, веселыми, острыми глазами оглядел весь зал — партер, ярусы, центральную ложу, в которой сидели представители Советского Союза, — и улыбнулся, вспомнив о чем-то приятном, хотя в его жизни вряд ли много было легких минут.
А может быть, он улыбнулся, почувствовав все величие и красоту этой минуты, о которой мечтал в тюремных камерах, в больших городах далеко от Литвы, в темную, холодную, дождливую осеннюю ночь переправляя в Литву через границу еще не высохшую от типографской краски партийную печать. Эляна увидела его улыбку и, не зная почему, тоже улыбнулась.
— Но, товарищи, мы остановились бы на полдороге и изменили народу Литвы, если бы все кончилось этим, — снова сказал оратор, наконец дождавшись, пока смолкли аплодисменты, и еще раз осмотрев весь зал. — Все трудящиеся Литвы теперь требуют войти в могучую семью народов Советского Союза.
В зале снова поднялась буря аплодисментов.
Казис Гедрюс, рабочий железнодорожных ремонтных мастерских, депутат Народного Сейма, старался не пропустить ни одного слова. Он смотрел на сцену из-под густых, нависших бровей и гордился, что некоторых ораторов знает лично. Вот в делегации, прибывшей приветствовать Народный Сейм, он узнал нескольких рабочих, а руководитель делегации был его ученик по ремонтным мастерским. Это была чертовски приятная минута, когда он увидел своих друзей и знакомых здесь в этот торжественный час! Он еле сдержался, чтобы не закричать им, не помахать рукой. Молодцы ребята! Вот рабочий… ну, как его фамилия?.. высокий и худющий, один из организаторов забастовки на общественных работах в Лампеджяй прошлой зимой, восьмого февраля. Он со своими товарищами поднял на забастовку около тысячи людей, был ранен и арестован службой безопасности, а забастовщиков, которые попытались идти в Каунас, полиция и охранка рассеяла пулями, саблями, слезоточивыми газами и резиновыми дубинками. И вот теперь он здесь, в Народном Сейме!..