— Президент, президент… — зашептали в зале. Многие знали, что он недавно вернулся из Димитравского концлагеря и исполняет обязанности президента республики. Он был немного бледен, а глаза у него были добрые и печальные.
— Депутаты освобожденного народа Литвы, граждане, товарищи! — четко заговорил он с легким жемайтийским акцентом. — От имени первого Литовского Народного правительства приветствую вас, депутатов первого Народного Сейма, настоящих представителей свободного трудового народа Литвы! Сюда, где двадцать лет назад представители разношерстных групп буржуазной Литвы собирались заложить столь быстро рухнувшие основы якобы демократической республики, вы пришли заложить основы новой Литвы — республики людей труда. Борьба за нее будет тяжелой и долгой…
Весь зал смолк. Было слышно, как шелестит бумага в руках оратора и как щелкают фотоаппараты. Кто-то громко вздохнул, женщины обмахивались платками — становилось жарко от множества людей и от прожекторов, которые то освещали сцену, то заливали ослепительным светом первые ряды, ложи, ярусы.
Пранас Стримас сидел в пятом ряду и не мог оторвать глаз от сцены и оратора. Все, что происходило здесь сегодня, казалось ему сном. События последних недель катились так неудержимо, что и действительно, как думал Стримас, у каждого голова закружится. Давно, ли его арестовали в Скардупяй после похорон Виракаса и поволокли в сырые казематы Каунасского форта? Еще теперь звучит в ушах ругань полицейских, которую он, простой, темный человек, не осмелится даже повторить. Он вспомнил, как его бил ногами в перерывах между допросами маленький, но крепкий, совсем лысый человечек, глаза которого горели жестоким огнем, казалось — ему приятно мучить другого. Стримас не говорил ни слова, и следователя это, наверное, особенно бесило: он обязательно хотел начать дело против целой группы коммунистов. Хотел, наверное, проявить перед своим начальством необыкновенную проницательность и рвение, а тут, как назло, этот дуб нарушал все планы. Потом Стримас вспомнил вчерашний день, когда он уезжал в Каунас. На проводы у его избы собралось много народу. Они с нетерпением ждали Народный Сейм. Многим из них казалось — сейм сразу сделает так, что все вдруг разбогатеют, станут сильными, здоровыми. Когда Стримас уже сидел в коляске, запряженной любимым гнедым Доленги, бывший батрак Билбокас закричал звонким, высоким голосом, чтобы все слышали:
— И не забудь там насчет земли! Пора делить… Чего ждем, как цапля вёдра? Скоро сеять надо.
— Будешь ждать — собака кость унесет, — сказал кто-то в толпе.
— И скажи там: мы все требуем вступить в Советский Союз, чтобы и у нас было, как там, — без господ.
Как будто его друзья не знали, о чем он сам думает! А как ему было приятно, когда батраки называли Народный Сейм с в о и м сеймом! Ведь раньше никогда этого не было и быть не могло. Раньше все было не для рабочих, простых людей, землепашцев, а для богачей, помещиков, кулаков, ксендзов. Ихняя была власть, ихний был сейм, все ихнее было, даже, как они говорили, сама Литва.
…А оратор уже рассказывал о борьбе народа за свободу, о происках реакции, о помощи Советского Союза в нашей борьбе.
Стримас устал от событий последних дней, ему было трудно следить за мыслью оратора, и часто он улавливал не отдельные слова, а только общий смысл. Но вот оратор воскликнул:
— Мы приветствуем всех вышедших ныне на свободу закаленных борцов, вынесших и свято сохранивших тот дух борьбы и самопожертвования, которым завоевана победа народа! Сегодняшний триумф — это лучшее вознаграждение за ваши мучения, за страдания многих тысяч других людей. Пусть ваш дух борьбы и любви к народу широко растекается по Литве, вдохновляя литовский трудовой народ в дальнейшей борьбе за новую жизнь!
После речи президента избрали председателя сейма. Это был тот мягкий, добрый человек с бородкой, который привлек внимание Эляны перед началом заседания.
На сцене Эляна увидела и министра, о котором она говорила с Эдвардасом. Его избрали вице-председателем. За столом президиума заняли места и другие лица, избранные руководить работой Народного Сейма.
Эляне все казалось удивительным. Она сидит теперь здесь рядом с Эдвардасом, а еще вчера даже не знала, где он, и думала, что он совсем о ней забыл. Очень странно было видеть рядом его густые, зачесанные набок волосы, расстегнутый воротник рубашки, его глаза и влажный от испарины лоб, его волевой подбородок. О да, он, несомненно, волевой и упорный человек, Эдвардас! Она это хорошо знала. Неужели правда, что это он держал ее под руку, когда они проходили в зал, пожимал ее неизвестно почему похолодевшие пальцы горячей, крепкой, мужской рукой?