С приближением фронта и усилением бомбёжек обе семьи решили перебираться к себе в деревню. Знали, что никого из колхозного начальства там уже не осталось. Николая мобилизовали на рытьё окопов, откуда он сбежал к своим в Носково. Летом 1942 года, когда немцы вошли в деревню, старики встречали их хлебом-солью. Николай видел это своими глазами. Немцы собрали сельский сход и предложили выбрать старосту. На сходе мнения разделились: немцов устраивала кандидатура Ефрема Кравченко – второго деда Николая, который после Первой мировой войны четыре года провёл в австрийском плену и лишь в 1925 году вернулся домой. Немцы рассчитывали на его знания немецкого языка. Однако, кроме: «Иди ко мне, моя красавица», дед Ефрем ничего по немецки сказать не мог. А кроме того, пил безбожно. Николай вспоминал, что ни разу не видел его «сухим». Сход выбрал старостой Михаила Донскова, отца Николая.
Много лет спустя мать Николая, Екатерина Ефремовна, рассказывала, как брат Борис выговаривал Михаилу: «Миша, зачем тебе это нужно? Хромаешь и хромай!» Слова его оказались пророческими: в 1943 году их деревня дважды переходила из рук в руки. Когда она была освобождена в первый раз, всех окрестных старост и полицейских арестовали и куда-то погнали. Отец сильно хромал и отстал от колонны. Его пристрелили. Михаилу Семёновичу было 43 года.
– Я узнал об этом через 13 лет, в 1956 году, уже в Америке. Когда за отцом пришли, меня дома не было. Всё перевернули, искали оружие, даже в печке. Отстал от колонны, – с горечью сказал Николай. – Тяжко было смотреть, как он с флагом в руках старался не отставать на праздничных демонстрациях в Харькове. Советскую власть любить ему было не за что, но он боялся, а вдруг узнают, что мы «раскулаченные».
В оккупации Николай прожил почти год. Илья спросил его о партизанах, были ли они?
– Да нет, – отвечал он, – ничего о них слышно не было, хотя кругом были леса.
– В чём заключалась работа отца как старосты?
– Деревенские дела. Всё, как в сельсовете. Он занимался гражданскими делами.
Дом деда Семёна сгорел, и Донсковы жили в доме, который построили для себя уже после возвращения в Носково, когда отец стал старостой. Строили «всем миром», помогали все.
Илья подбирался к самому главному, интересующему его вопросу: как прожил Николай этот год?
Ничего особенного в жизни 17-летнего парня не происходило. Школы не было, работал он на их бывшей мельнице с дядей Борисом. В Носково располагался склад боеприпасов немецкой танковой дивизии, на котором работали русские в немецкой форме. Их было 26 человек, русских военнослужащих немецкой армии. Николай стал двадцать седьмым.
Илья наконец задал ему этот вопрос.
– Что сказать, я был пацан, многого хотелось, а ничего не было. А здесь молодые ребята работают, курят сигареты, едят шоколад, пьют вино… – Николай красноречиво покрутил пальцем у виска. И, помолчав, добавил: – Почти все мы в этой команде были «обиженными» советской властью. – Он горько усмехнулся.
Николай добровольно записался в немецкую армию 1 июля 1943 года. Присяги не давал. В боях участия, по его словам, не принимал, работал на армейских складах. Илья спросил у него, было ли у него оружие?
– Да, винтовка была, – ответил Николай.
Почти сразу же после его вступления в армию немцы начали отступать. Но выбор был сделан, и Николаю надо было уходить с ними. Мать была против его решения, он с ней даже не простился. Отца уже не было. Одетый в новенькую немецкую форму рядового, Николай пришёл попрощаться к одной из своих тёток.
– Ой Коля, что же ты наделал, – сказала та, увидев его в чужой форме, и, помолчав, добавила: – А впрочем, Бог тебе судья.
Илья слушал его, а сам подумал, что каждого человека жизнь рано или поздно ставит перед необходимостью принять важное, порой судьбоносное, решение, от которого подчас зависит вся его дальнейшая жизнь. Николаю Донскову пришлось сделать свой выбор в 17 лет. Слишком рано… И даже не тогда, решил Илья, когда он пошёл служить к немцам, а уже тогда, когда сбежал с рытья окопов. И легче всего, наверное, было считать его предателем и изменником, но что-то не позволяло Илье так сразу его осудить. Илья словно пережил сам те обстоятельства, в которых рос Николай: разорение семьи и убийство деда, ссылка и необходимость всё время скрываться и чего-то скрывать. Сама жизнь, похоже на то, испытывала и подталкивала его к этому выбору. Конечно, не он один хлебнул такого; конечно, для других Родина всё равно оставалась Родиной; конечно же, этого испытания Николай не выдержал… и всё же…
