Подъезжая к Заболотску, Андрей все думал и прикидывал, как он сообщит родителям о своем решении жениться на Лавровой: «Спросят меня: кто, да что? А что сказать? Ну, с работой у нее все в порядке, родители интеллигентные, москвичка. Что еще?!» Вот это самое «еще» его больше всего волновало, он боялся, что Ольга Михайловна начнет расспрашивать, что да как, и как-нибудь выяснит подробности о прошлом Ирины. А почему выяснит? А потому, что покойная бабушка Ирины работала в одной с его матерью библиотеке. Да что там бабушка — саму Ирину, возможно, его мать также знает. А если и еще кое-что знает? Ведь то изнасилование произошло в Заболотске. Но можно же ничего вообще не говорить?! Можно, если тебя самого эти детали не волнуют. Все дело было в том, что Андрея беспокоил вопрос, а не продешевил ли он себя, не станет ли предметом насмешек в дальнейшем, когда его мать увидит Ирину. Насмешек — мягко говоря. Да и не был Мирошкин уверен в том, что знает Ирину достаточно. Его смущал тот ночной разговор в «Электроне». И не только это. Вадим? Какой-то страшный Самсонов? Долюшкин? Линда? Люди, окружавшие Лаврову, роль которых в ее жизни была не вполне понятна Андрею, не давали ему покоя. Наверное, следовало просто сообщить родителям о женитьбе, не вдаваясь в частности, но он решил пойти по другому, как ему казалось, более надежному пути, пусть и более длинному. Потом он, кстати, ни разу не пожалел, что поступил именно так, наверное, потому, что изначально сомневался в идее женитьбы. Сомневался, но не желал признаваться самому себе в этих сомнениях.
Электричка въезжала в город. У параллельно идущего с путями шоссе показались цементные буквы и цифры: «ЗАБОЛОТСК — основан в 948 году». Андрей усмехнулся тому, как своеобразно реализовались фантазии Рудакова и Мамаева. В «Артанию» город, конечно, никто не переименовал, но дату основания власти все-таки подправили, пусть и не так, как хотелось учителю и фотографу. Мамаев, кстати, не дожил до знаменательного события — беспокойный неформал сгинул в Москве в октябре 1993 года. Мирошкин тогда с интересом следил за противостоянием Ельцина и парламента по телевизору. Журналисты скупо доносили до телезрителей позицию Верховного Совета, но кое-что проскакивало. Этим кое-чем оказалась программа Александра Невзорова, сделавшего репортаж из Белого дома. Герой «600 секунд» показал защитников парламента, побеседовал с ними. В одном из этих людей, которых остальные телевизионщики старались показать толпой вампиров, Мирошкин узнал Мамаева, с сильно поседевшей бородой и почему-то в потрепанном танкистском шлеме на голове. А потом были кошмар с расстрелом героев невзоровской передачи из танков и пулеметов и черный дым, поднимавшийся к небу над горевшим зданием парламента, дым, уносивший с собой души одной сотни москвичей, в убийстве которых Ельцин признался, и неизвестно скольких сотен немосквичей, приехавших в столицу из разных мест бывшего Советского Союза. Одной из этих душ была душа Петра Мамаева, не вернувшегося к себе в фотостудию. Об этом рассказал сыну во время очередного приезда в Москву Иван Николаевич. Мирошкины жили недалеко от места работы Мамаева, и, решив вклеить новую фотографию в паспорт, отец наведался на место работы основателя клуба «Артания», где узнал от его коллег о трагической судьбе их шефа.
