Глядя вслед покидавшему кафедру родителю неизвестного ему Нурика, Мирошкин подумал, что, женившись, Куприянов перестал быть столь откровенным в рассказах о своих личных знакомых. «Небось та «приятельница» — теперь его жена, а ее отец — куприяновский тесть. Интересно, а он новой родне излагал свои взгляды на грядущие перспективы России?»
— Еле-еле отделался, — Ланин кивнул на закрывшуюся дверь. — Целый час меня изводил. А перед этим Краснощеков пристал — «поставь Оганесяну, да поставь». Этот старший Оганесян, видите ли, ему, Дерунову, и еще кому-то из наших машины бесплатно чинит…
— Виталь Саныч, а чего вы домой не идете? — спросив, Мирошкин сразу же понял всю бестактность своего вопроса, но Ланин не обиделся.
— Я мою Галю жду. Она чего-то не идет, а один — боюсь упаду. Темнеет уже ведь, да и дождь был — скользко, листвы много.
— Сильный дождь?
— Ну да, утром обещали. Целый час шел — только-только перестал.
— Н-да-а. Виталь Саныч, а вы Ольгу Сергеевну сегодня видели?
— Конечно, более того — я присутствовал при их разговоре с Дашкой. Ольга здорово ругалась.
— Да, вот я не понимаю, с чего?! Я ведь пришел вовремя. Правда, аудиторию мы поменяли — там нагадили, все в блевотине, но я же пару провел, а из-за этой дуры Дашки Богомолова на меня взъелась. Домой жене, говорят, звонила.
— Ну, ладно, не обращай внимания на несчастную женщину. У нее в жизни кроме института, ничего нет. А тут — она пришла после защиты, банкета, слегка под шофе, вот и начала горячиться… Обойдется. И с Дашки взятки гладки — она это не со зла сделала. С ней бывает. Знаешь, ее в этом году отправили поработать в приемную комиссию. Приходит подавать документы молодой кавказец. Начал было к Дашке кадриться, а та строго так его спрашивает, глядя на анкету: «А кто отец?» Он отчество не указал. Тот отвечает: «Хачик». А Дашка ему: «Вижу, что «хачик», зовут-то его как?» Ха-ха-ха! И все без всякой задней мысли — вот что значит молодость! А жене позвони — успокой.
Андрей Иванович принялся набирать номер, но было занято. «Опять с кем-нибудь из своих дур треплется, — подумал он. — Все жалуется на свою тяжелую жизнь. Уже дожаловалась однажды».
Последнее замечание относилось к случившемуся на праздновании Нового 1998 года. Тогда у Мирошкиных собралось несколько семейных пар и две-три незамужних подруги Ирины. Одна из этих подруг, весьма активная, успевшая побывать замужем, которую Мирошкина регулярно потчевала рассказами о своей трудной семейной жизни с человеком, «который ее не понимает и не любит», в третьем часу ночи вдруг, когда они ненароком оказались с Андреем Ивановичем на кухне одни, предложила как-нибудь на досуге заняться сексом. Сделано это предложение пьяной женщиной было достаточно громко, так что озабоченную разведенку, которая, кстати, Андрею Ивановичу категорически не нравилась, услышала и Ирка, и прочие гости, находившиеся в это время в комнате. В таком бешенстве Мирошкин не видел свою жену никогда. Подруга была выставлена за дверь, всякие отношения с ней прерваны, даже несмотря на то что она пыталась объясниться: «Ир, ну ты же сама мне говорила: нет жизни. Вот я тебе и решила помочь, раз все равно ничего не получается…»
Андрей Иванович набрал еще раз. Нет, безнадежно — все те же короткие гудки. Надо было возвращаться к преподаванию — начинался второй семинар. Зайдя в аудиторию, Мирошкин увидел, что студентов поубавилось — исчезли Саша и Паша. Одна из редко посещавших девиц сразу устремилась к преподавателю.
— Андрей Иванович, а можно мне уйти. Мне срочно надо.
— Можно. Я никого не задерживаю. В журнале я вас уже отметил. По мне, у студентов свободное посещение. Я и для одного заинтересованного человека могу читать. Так что, если надо — идите.
— Спасибо. Я просто не хочу, чтобы вы обиделись.
— Я не обижусь. Главное, на экзамене все знать. Там и поговорим. Вы ведь все равно редко ходите.
Услышав последнее, торопившаяся куда-то студентка моментально изменила планы — обещание Мирошкина «поговорить» на экзамене звучало двусмысленно.
— Вы знаете, я тогда лучше останусь.
— Как угодно.
