Чернокожая Лаурадель двадцати семи лет была певицей и совладелицей танцзала «Олд-Дикси» («Прекрасный танцевальный пол, только для леди и джентльменов!»). Время от времени Роджер заходил в это заведение ближе к двум ночи, чтобы послушать ее выступление (особенно ему нравились «Не пой мне эту песню, сойка» и «Я иду по воде и не чувствую страха»).
Двадцатишестилетняя Руби Моррис, уроженка Гавайских островов и наполовину японка, была удочерена четой миссионеров и перевезена в Штаты, где система общественных школ дала ей так много, что уже скоро девочка переросла своих приемных родителей, учителей, а заодно всех ласково-сентиментальных благодетелей, которые относились к ней как к очаровательной куколке, мешая тем самым развиваться. Руби отказалась от христианства, заново выучила японский, приняла буддизм и стала жить самостоятельно, с помощью немногочисленной японской общины Чикаго, открыв магазинчик, где торговала разной экзотикой, кимоно, веерами – всем, что можно подарить. И процветала.
К каждой своей связи Роджер относился со страстью, отдаваясь ей чуть ли не с яростью. Иногда одновременно их было несколько, что могло плачевно сказаться на нем, даже несмотря на завидное здоровье, которым были наделены все члены семьи Эшли. Его разгульная жизнь, впрочем, закончилась так же резко, как началась, и без сожалений. Все прошло под знаком сохранения независимости. Он не давал никаких обещаний и не предъявлял никаких прав. Деметрия и Руби были готовы стирать ему белье; Анн-Мари и Лаурадель – дарить рубашки и обувь; Руби и Анн-Мари предлагали ему жить вместе, но он избегал даже тени зависимости.
Эти молодые женщины чувствовали, что с ним что-то не так, что он преследует какие-то другие цели помимо удовлетворения чувственности и тщеславия. Они также знали, что он честен, но что у него есть какие-то проблемы. Не догадываясь об этом, Роджер взывал к их способности понимать и служить ближним и в свою очередь приносил им свой исключительный дар – его любовный пыл содержал большую долю удивления, любопытства и откровения. Они привыкли, что их желают, а вот что выслушивают – было внове.
– Я привыкла, что ты приходишь и садишься в темный угол, но вовсе не прячешься от меня, мальчик, а слушаешь. А потом говоришь что-нибудь вежливое и опускаешь двадцать центов на блюдце. Я ничего не забываю. Как-то ты принес газету со статьей о нашем танцзале и моем пении, и к нам начали ходить белые люди, так что пришлось поставить дополнительно еще восемь столиков. Ты не спишь, ушастик?
– Нет, я тебя внимательно слушаю, Лаурадель.
– Давай спи, если хочешь… О, мужчины! Но вот из-за того, что ты написал про меня: что я хорошая певица, но не должна петь вещи, от которых попахивает дурным вкусом, – чуть с ума не сошла! Сначала никак не могла понять, что это значит, стала расспрашивать людей. Кто-то сказал, что это означает «вульгарный», «банальный», «грязный»! О, я была просто вне себя, проклинала и тебя, и твой кошачий нюх в придачу! Следующей ночью, когда ты пришел опять, мне захотелось подойти к твоему столику и сказать: «Пошел отсюда вместе со своим вкусом. Нам тут не нужно ни тебя, ни твоего дерьмового вкуса». Ты, гад этакий!.. Ты!..
– Перестань меня лупить, Лаурадель.
– Знай же: я люблю петь только о том, что мне дорого: о моей религии и о любви. И не собираюсь спрашивать разрешения у тебя, мистер Отменный Вкус. Извини, что наподдала тебе, мальчик из газеты: я же ничего не сломала тебе, ни одной косточки. Тебе не стыдно: лежишь вот так, словно недочищенная редька! О, вы, городские люди, которым неизвестно, что такое океан! Ты знаешь, откуда я приехала?
– Да.
– Наверняка не все, поэтому расскажу. Я родилась на острове, который лежит в океане рядом с Джорджией. Там только вареные креветки такого цвета, как ты. В Чикаго солнце тоже жаркое, но какое-то ненастоящее, в нем нет соленого привкуса. Ты, несчастная маленькая пресноводная козявка!
– Ты меня задушишь, Лаурадель…
– Вкус – вот еще! Ты только представь: никто в мире не занимается любовью сто дней! Ты меня слышишь? Представь. Просто сделай приятное большой Лаурадель. И вот люди начинают ползать по улицам, словно позвоночники у них превратились в желе. Даже дети перестают скакать через веревочку. Захожу в лавку и прошу пару туфель, а продавец говорит: «Пару туфель, мэм? Ах да, туфли… Сейчас посмотрю, есть ли у нас туфли». Представь, какие глаза будут у людей – как дырки, которые выжигают в бумаге. Птицы будут падать с деревьев, не смогут взмахнуть крыльями. Деревья поникнут, как старые вдовы с кучей женских проблем. Тут Господь встрепенется, глянет вниз и скажет: «Что там происходит? Это надо остановить! Я больше не хочу, чтобы мистер Трент совался сюда со своим вкусом».
Роджер соскользнул с кровати и, встав на колени, попытался ее обнять, но она со смехом надменно отталкивала его.
– «А ну, займитесь любовью, сукины дети, иначе мир опять покроется льдом!» Вот о чем я пою. Теперь тебе понятно?
– Лаурадель, ты большая, как дом!
