– У меня самый прекрасный в мире ребенок, а я так и не замужем, – звонко, но как-то нарочито весело рассмеялась Лили и показала ему узкую полоску золотого кольца на пальце. – Это куплено в ломбарде! Я – миссис Хелен Темпл, а мальчика зовут Джон Темпл. Он сейчас живет в итальянской семье, которая души в нем не чает. Даже не представляю, как он научится говорить по-английски.
Для Роджера было совсем не внове, что те, кто не задает вопросов, получают самые подробные ответы.
– Вчера я столкнулась с его отцом на улице и поняла, что он меня ненавидит, – рассмеялась опять Лили, но это больше походило на истерику. – А знаешь почему? Он ударил меня.
– Что?
– К тому же дважды, потому что я стала смеяться над ним. Мужчины страшно не любят, когда их высмеивают. Он все пытался научить меня петь какую-то чушь, хотел, чтобы я выступала с ним на сцене в водевилях, чтобы ногой сбивала с его головы цилиндр. Представляешь? Хотя человек-то он прекрасный! Я всегда буду благодарна ему за то, что привел меня к маэстро Лаури. Я спела тому две арии из тех, что исполняла в Коултауне, и маэстро сказал, что всю жизнь искал такую ученицу, как я. Каждый месяц я выдаю ему расписку за пройденные уроки, и когда заработаю достаточно денег, расплачусь с ним полностью. Сейчас я пою на похоронах и на свадьбах, а еще в церквях: в епископальной утром в воскресенье, а в пресвитерианской – вечером. Похоронные бюро присылают за мной раз по пять-шесть в неделю. Шубертовская «Аве Мария» стоит пятнадцать долларов. Хотите – платите, не хотите – ваше дело. Вот уж не собираюсь петь «Я знаю сад, где розы спят». Я настоящая мегера, Роджер! На свадьбах исполняю «Куда путь держишь?» Генделя – пятнадцать долларов. Я ни за что не стану петь «О, пообещай мне!». Многие из себя выходят, но у меня все равно есть работа. Роджер, а чем занимаешься ты?
– Об этом позже. Как получилось, что ты рассталась с отцом ребенка?
– Ну… Он меня ударил. Мы жили тогда в душной комнатенке в гостинице, и он все пытался научить меня танцевать и петь «Вот как мы пляшем канкан в Кентукки». Только представь себе! Я заявила, что делать это не буду, и стала над ним смеяться. Он ударил меня, крепко ударил, потом разрыдался. Он любил меня, правда, но по-своему. Когда он ушел, я забрала его аметистовое кольцо и переехала в этот клуб для работающих девушек. Первое время мыла посуду и помогала стряпать, пока не убедила их, что знаю, как надо вести дела в пансионах. Меня назначили экономкой: а в католической больнице я родила чудесного малыша, и все время пела: пела соседкам по палате, пела даже во время родов. Доктор и сестры умирали со смеху. Джованнино появился на свет под смех, под мои пронзительные крики и под «Аллилуйю» Моцарта. Сын хоть и родился семимесячным, но такой же крепкий, как его мать. Я собираюсь завести сотню мальчишек и девчонок – таких же красивых и сильных, как он.
Роджер не мог глаз оторвать от лица сестры. Его мать, у которой была такая чудесная улыбка, улыбалась редко, – точнее, никогда не улыбалась!
– Обо мне достаточно! Расскажи лучше, как ты?
– Я работаю в газете, пишу…
– О, неужели правда? Когда-нибудь ты станешь так же хорош, как Трент. Ты читал его статьи?
– Да.
– Я их храню. Какие-то послала маме. Маэстро считает, что они очень хорошо написаны, а синьора Лаури собрала их все до единой.
– Лили, я и есть Трент.
– Ты Трент? Ты действительно Трент? О, Роджер, папа так гордился бы тобой!
На следующий день маэстро устроил у себя в студии музыкальный вечер для друзей, чтобы познакомить их с тремя своими учениками, и Лили в их числе. Роджер всегда знал, что его мечтательная, слегка рассеянная сестра прекрасно поет. Что поразило его сейчас, так это благородство фразировки и широта ее диапазона. Она заставляла звенеть стекла в окнах от страстного выражения счастья и горя. Роджер подумал: «Как мама гордилась бы ею!»
Он стал любимчиком в доме маэстро, а синьора Лаури приняла его в число своих сыновей – трех живущих и двух уже умерших. Он занимал место рядом с ней во время ужинов, которые по миланской традиции состояли по меньшей мере из девяти блюд. То были торжества, связанные с семейными датами, годовщинами друзей, а также днями рождения Гарибальди, Верди и Манцони.
Маэстро уже было за шестьдесят. Много лет назад в Нью-Йорке он попал в весьма затруднительную ситуацию из-за банкротства оперной труппы, в которой выступал к качестве помощника дирижера, хормейстера, а также, если требовалось, пел баритоновые партии. Оттуда его пригласили в Чикаго, преподавать пение в консерватории, но та тоже приказала долго жить. Он остался в Чикаго и не пожалел об этом. Каждые пять лет вся семья возвращалась в Милан, чтобы навестить родственников.
