– О да. Я пою в опере, но не очень люблю это дело. Большинство оперных героинь такие гусыни! По-настоящему я – концертная певица, или певица для исполнения ораторий. Но я пою оперу, чтобы заработать денег.
– Ты можешь петь что угодно, и все равно заработаешь достаточно денег. Зачем тебе зарабатывать еще больше?
Лили с удивлением посмотрела на него.
– Как – зачем? Для детей, конечно.
– Твой муж будет обеспечивать детей, разве не так?
– Роджер! Пожалуйста, ничего не говори мне о мужьях! Я собираюсь завести дюжину детей и буду любить их отцов, но ни за кого не выйду замуж. Замужество – это просто старая отжившая традиция вроде рабовладения или обожания королевской семьи. Я уверена, что в следующие сто лет браки отомрут. Кроме того, страшно жалко мужчину, который женится на мне. Я люблю петь, люблю своих детей, и свою учебу, и свои планы… У меня уже есть маленький белобрысый поляк. Собираюсь завести двух американцев-близнецов, и девочку-француженку, и мальчика-испанца.
– Ты это называешь своими планами?
Сестра помолчала, серьезно глядя на него, потом нагнулась и вытащила из квадратной сумки из бархата, в которой держала ноты, пачку бумаг, похожих на архитектурные эскизы. Молча положив их перед ним, тихо спросила:
– Как ты думаешь, что это?
Роджер просмотрел листы.
– Больница? Школа?
Теперь сестра достала из сумки альбом, на обложке которого была наклеена голова Христа с «Сикстинской Мадонны». Первые страницы альбома были отданы портретам Фридриха Фребеля[37] и Жана Фредерика Оберлина[38]. За ними следовали страницы с вырезками из газет, журналов и книг – дополнительные архитектурные эскизы и планы больниц, приютов, отелей, вилл, спортивных площадок. Она звонко расхохоталась, увидев его растерянность. Посетители ресторана тоже невольно засмеялись.
– Это мой город для детей. Я собираюсь объехать весь мир, петь этих ненормальных Изольд и Норм, чтобы заработать денег на него. У Изольды были муж и любовник, а она больше ни о чем не могла думать, кроме как о любви. А Норма! Эта ненормальная крадется с кинжалом в руке, чтобы убить собственных детей, – лишь бы насолить своему мужу. Представляешь? Я собираюсь выстроить мой город где-нибудь в Швейцарии, на берегу озера, со всех сторон окруженного горами. Посажу там дубовую рощу, как у папы. Учителей детям буду выбирать сама. Разве это не чудесно? Ты слышишь детский смех? Теперь ты понимаешь, почему я все время такая счастливая?
– Из-за своих планов.
Иногда их разговоры становились напряженными. Лили чувствовала необходимость пересмотреть свое отношение к годам детства, заново обдумать все», что произошло в «Вязах». Ее суждения были безапелляционными, а Роджер к такому был не готов.
– Лили, я не хочу об этом говорить.
– Ладно, не буду. Но мне нужно понять их. Я не знаю, как это происходит у вас, у мальчишек, но мы, девчонки, не можем начать жить, пока не уложим у себя в голове все, что касается отношений между отцом и матерью.
– Давай поменяем тему, Лили, пожалуйста.
Ее задумчивый взгляд остановился на нем. Себе она сказала: «Это все мама виновата».
Роджер спросил ее, смогут ли они на следующей неделе поужинать после вечерней службы в церкви, а не пообедать, как это было обычно.
– Нет, после вечерней службы я буду занята. Сразу по ее окончании мы с другом уезжаем кататься на яхте. Из-за моей работы мы не можем уехать на уикенд. Вернемся во вторник утром, а в понедельник он просто не явится в офис. Он прекрасный человек, многому меня учит. У него огромная коллекция картин и скульптур. Каждое воскресенье вечером он привозит с собой на яхту кое-какие образцы и кучу тяжеленных книг.
– Но это ведь не маэстро!
– Нет, Роджер! Нет, конечно. Кое-кто помоложе. И поздоровее. И американец. И очень богатый.
– Роджер, мне нужно уехать в Нью-Йорк.
– Насовсем?
– Да, так что придется найти нового преподавателя пения. Понимаешь, – улыбнулась Лили, – у меня будет еще один ребенок, а может, двойня, как я рассчитываю. В клубе меня не поймут, в церкви – тоже, поэтому проще уехать.
Роджер молча ждал продолжения.
– Он, думаю, будет только рад избавиться от меня: мужчины со мной быстро устают, но не потому, что я какое-то чудовище, просто не могут меня понять. Им становится неуютно. Все, чем так дорожат мужчины, на меня не производит впечатления. Он в недоумении, даже оскорблен, оттого что я не взяла у него даже жемчужной булавки. Года полтора я позволю ему присылать деньги на детей: в конце концов, они ведь какая-то часть его. – Лили засмеялась. – Кроме того, он уже научил меня всему, что знает. А еще, оказывается, беременность хорошо влияет на голос. В последнее время я пою так, как еще никогда в жизни не пела. Я даже начинаю себя бояться.
– Лили, у меня появилась идея. Отец сейчас либо на Аляске, либо в Южной Америке, либо в Австралии. Он не может написать в Коултаун; не может написать нам, потому что не знает, где мы. Ты будешь знаменитой. Я, может, тоже. Давай вернем себе наши прежние имена.
– Да!
