Маэстро, высокий, худой мужчина, с осанкой как у командира по строевой подготовке, одевался с иголочки, укладывал кок на голове, носил роскошные усы, всегда нафабренные и надушенные. Держал он себя как укротитель львов, привыкший к их коварству: в глазах сверкали молнии. У синьоры Лаури жизнь была не сахар: во всем на свете, что вызывало его неудовольствие, муж считал виноватой ее. Это и его нерадивые ученики, и расстройство пищеварения; и непогода (то снег идет три дня, то жара стоит сорокаградусная). И все же маэстро был неразрывно связан с женой. Если бы вдруг синьора Лаури умерла, он быстро превратился бы в противного манерного старикана – дряхлого и опустошенного. Когда на него накатывали приступы бессильного гнева, на жену обрушивались волны сарказма: ей в вину ставилась его разрушенная жизнь, отсутствие уважения со стороны детей… Она встречала все обвинения с высоко поднятой головой и пылающим взглядом, от которого могла бы засохнуть виноградная лоза. Ссоры были необходимы, тем более такие возвышенные, как в опере; примирения тоже были бурными, со слезами, мольбами о прощении. Синьора Лаури все прекрасно понимала. Такова семейная жизнь. У нее было кольцо на пальце, был свой дом, и она родила ему десятерых детей. Ее самые большие переживания касались измен мужа и своей собственной комплекции. Как-то раз синьора показала своему названному сыночку Роджеру фотографию, сделанную с картины современного художника. Оригинал висит в галерее в Риме, сказала она. На картине была изображена молоденькая, лет шестнадцати, девушка, которая стоит у парапета над озером Комо. Роджер поднял глаза, испытующе посмотрев на нее, и она, слегка покраснев, покивала: «La vita, la vita!»[36].
Маэстро говорил на нескольких языках с точностью преподавателя пения и с удовольствием человека, для которого любой язык сам по себе представляет предмет творчества. У него вошло в привычку после ужина уводить Роджера к себе в студию. Ему хотелось поговорить. Лили и дочери маэстро просили разрешения присоединиться к ним, но получали решительный отказ – это время предназначалось для «мужских разговоров».
Так Роджер открыл для себя еще одного Сатурна.
Что есть искусство?
Роджер был невысокого мнения об искусстве. Особняки богатеев (это свадьбы и самоубийства), а также изысканные бордели (нанесение увечий), куда он наведывался в качестве репортера, были набиты предметами искусства – бронзовые девушки высоко в руках держали лампы, на картинах разоблачившиеся дамочки готовились принять ванну. А еще были стада коров и монахи, которые рассматривают на свет бокалы с вином. В католических храмах тоже было много предметов искусства, хотя в основном искусство занималось прелестными девушками.
– Мистер Фрэзиер, произведения искусства – это единственный искупающий вину продукт цивилизации. История сама по себе не значит ничего. История – это свидетельство повторяющихся падений человека, который пытается освободиться от своей безнадежной природы. Те, кто наблюдает в этих попытках какой-то прогресс, обманываются, так же как и те, для кого они являются свидетельством постепенного упадка. Пара шагов вперед, пара – назад. Человеческая природа подобно океану, неизменному и не способному измениться. Сегодня полное спокойствие, завтра шторм, но это все тот же океан. Человек таков, каков он есть, каким был, каким будет. А что такое произведения искусства?
Позвольте рассказать вам одну историю.
Наша семья веками жила в Монце, городке недалеко от Милана. Однажды мать решила отвезти нас, детей, в город, чтобы показать картины в знаменитой галерее Брера. Куда бы мама ни выходила из дому, ее всегда сопровождала наша старая служанка, тетушка Нанина. Она никогда не бывала в картинной галерее и, наверное, даже не мечтала об этом. Такие места предназначались для людей богатых, которые умеют читать и писать, которые целыми днями рассуждают об искусстве. Так вот, в галерее наша тетушка Нанина неожиданно почувствовала себя как дома, среди всех этих Мадонн и Святых семейств. У нее оказалось дел по горло – она постоянно крестилась, падала на колени, потом поднималась, бормотала молитвы. Показались ли ей эти картины прекрасными? О да, но мы, итальянцы это слово – «bello» – произносим четыреста раз на дню. Для нее в этих картинах заключалось нечто более важное, чем красота. Они были наполнены силой.
– Что вы под этим подразумеваете, маэстро?
