– Ты же знаешь, что у мамы не было подруг. Нельзя сказать, что ей не нравилась миссис Лансинг, или миссис Джиллис, миссис Дубкова. Они проводили вместе многие часы, но ее даже не интересовало, существуют ли они вообще. Для нее был важен лишь один человек: наш отец. Мама обожала его. Однажды я сказала маэстро, что, на мой взгляд, все оперные героини просто глупые гусыни. Он тогда ответил: «Ну конечно. Опера ведь повествует о жажде обладания. Девушки совершают одну ошибку за другой. Они этакие небольшие ураганы, которые приносят несчастье. Сначала навлекают смерть на баритонов и басов: их отцов, защитников или братьев; – а потом и на теноров. Ближе к полуночи девицы сходят с ума: или вонзают себе нож в сердце, или прыгают в огонь, или лезут в петлю, – а то и просто испускают последний вздох. Страстная любовь, замкнутая на себе. Дамы на публике могут немного всплакнуть, но по дороге домой уже планируют ужин на завтра». Отец любил маму, но не обожал. Папа был счастлив, но ему чего-то не хватало. После того как ты уехал, а мама открыла пансион…
– Пансион открыла Софи!
– Да, верно, Софи. Это следовало сделать мне, но я была слишком глупа. Итак, Софи договорилась с миссис Свенсон, чтобы та вернулась помогать по хозяйству. Я обычно часами сидела на кухне и чистила картошку, лущила горох – все в таком роде. А она рассказывала. Я многое узнала об отце. В прежние времена, еще до известных событий, ты помнишь, во сколько садились ужинать в «Вязах»? Позже всех в городе: в шесть тридцать. Мы все думали, что отец в это время приезжает с работы, но нет: он уходил с шахты в пять вечера, а потом садился в пролетку, запряженную той старой лошадью, и объезжал семьи шахтеров: заходил в их дома, беседовал, а если надо, помогал что-то отремонтировать: трубу, например, или дымоход. Выслушивал также жалобы на жизнь, ссужал деньгами, но к шести тридцати уже выходил из конюшни. И что интересно, он никогда не говорил маме обо всех этих своих друзьях, но вовсе не потому, что хотел скрыть: у папы не было никаких секретов, – а просто потому, что ей это было неинтересно. Мама не обращала внимания на то, что происходит вокруг нее, и никому не сочувствовала.
Роджер молча расплатился по счету. На улице они сели в трамвай, как всегда, переполненный. Им предстояла долгая поездка на юго-восток. Чешские, венгерские и польские семьи ехали навестить своих родственников, живших рядом со сталелитейными гигантами; итальянцы – к родне, осевшей в районе Кодингтона, где выращивали овощи и фрукты на продажу, а многие просто хотели провести последнее воскресенье осени под солнцем Индианы. Роджер стоял на площадке, на сердце было тяжело. Проехали милю, застроенную зданиями из песчаника: дома, дома, дома… – потом потянулись деревянные постройки, а вслед за ними фермерские хозяйства с яблонями во дворах, детскими качелями. Сошли они в итальянской деревне, откуда нужно было еще полмили пройти пешком. Свернули за угол между аптекой имени Гарибальди и спортивным лагерем имени Витторио Эммануила. У Роджера полегчало на душе, и со слабой улыбкой он огляделся вокруг. Хорошо это или плохо, но душой он был с семьями, жившими в этих домах, и полон решимости завести в скором времени и свою семью, и свой дом.
В этот раз Джианни почти не уделил внимания визитерам, был занят. Малыш уже научился ходить, и теперь строил домик сам, от помощи отказывался – ведь он тоже из рода Эшли. Мать и дядя сидели в беседке, увитой виноградом, с бокалами вина и молча наслаждались подарком бабьего лета, глядя вдаль, на другой конец уже коричневой широкой равнины, поскольку урожай собрали, а землю вспахали. Утром был легкий морозец, а сейчас, на жаре, земля слегка парила, обещая возрождение, такое же интригующее, как в первые дни апреля. Некоторое время спустя Джианни забрался к Лили на колени и сразу заснул.
