– Вот из-за этих девчонок я и не могу поговорить с тобой. Это секрет, очень важный… Послушай, у мисс Дубковой есть теперь своя мастерская на главной улице. Иногда я помогаю ей там. У меня есть ключ. Она сказала, что в сочельник работать не будет. Ты можешь прийти туда завтра в половине одиннадцатого?
– Фели! Скорее же!
– Да, приду.
Ее глаза – карий и голубой, – казалось, потемнели.
– Может, это неправда, а может, правда, и это ужасно! Но даже если это правда, мы должны знать ее. Самое важно – это доказать всем, что твой отец невиновен.
Быстро пожав ему руку, она тихо повторила:
– Завтра в десять тридцать, – и поднялась в вагон.
Роджер тоже вернулся на свое место, открыл книгу, но глазами постоянно возвращался к котиковой шапочке, видневшейся в другом конце вагона. Фелисите спокойно сидела возле прохода; ее попутчицы ворковали и порхали вокруг нее, как стая голубиц. Он слышал, как они постоянно обращались к ней: Фели – то, Фели – се.
Роджер сказал себе: «Какая девушка! Непременно женюсь на ней».
Город в штате Нью-Джерси, который носил голландское имя Хобокен, когда-то в основном населяли выходцы из Германии. Большинство домов было сложено из красного кирпича, а перед ними росли липы и акации, которые давали обильную тень. В хорошую погоду жители Хобокена любили (и до сих пор любят) сидеть на скамейках, расставленных на берегу, и наблюдать, как океанские корабли заходят в нью-йоркскую гавань или выходят из нее. В Хобокене варили и выпивали много пива, но вне зависимости от количества выпитого обстановка в местных пивных все равно оставалась скорее спокойной и размеренной, чем возбужденной и неистовой. Здесь имелся свой технический колледж. Большинство студентов, приехавших сюда издалека, были довольны и городком, и местным пивом; когда возникало желание удариться в разгул, они на пароме переправлялись в Нью-Йорк, где, как говорили, жизнь била ключом.
Как-то воскресным утром весной 1883 года Джон Эшли, которому исполнился двадцать один год, сидел на скамейке на берегу вместе с, девятнадцатилетней Беатой Келлерман, дочерью самого преуспевающего местного пивовара. Джон надел новый костюм бутылочного цвета, который купил к Пасхе, коричневый котелок, желтые блестящие ботинки и светло-коричневый плащ, отвороты которого были отделаны бархатом сливового цвета. Высокий жесткий воротничок подпирал подбородок. Так хоть и одевались сынки богатых родителей, но все это свидетельствовало о дурном вкусе и провинциальности. В Джоне Эшли не было ничего примечательного, кроме крупного носа, внимательных голубых глаз и молчаливости. Он не был ни темным, ни светлым, ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худым, ни красавцем, ни уродом. Его неразговорчивость происходила не от застенчивости, хотя и самоуверенным его вряд ли назовешь, а объяснялась боязнью что-то пропустить. Его наполняло ощущение постоянного присутствия чуда вокруг: математика и законы физики – это же настоящее чудо само по себе; такое воскресное утро, как сегодняшнее, тоже чудо; чудесны корабли, проходившие мимо, чудесны морские чайки, и облака в небе, и законы испарения, которые управляли облаками; а разве не чудо быть молодым, когда целая жизнь впереди. Но самое большое чудо – девушка, которая сидела рядом. Она станет его женой, и у них родятся дети – много чудесных малышей. Одежда Беаты тоже буквально кричала, что отец у нее человек богатый: чего стоили высокие ботинки с пуговичками на больших ногах, зонтик с бахромой и перчатки! Беата, несомненно, привлекала к себе внимание и внешностью: этакий немецкий вариант греческой богини – учитель рисования называл ее юноноподобной – с широко посаженными выпуклыми голубыми глазами, прекрасной лепки носом, круглым подбородком. Беата тоже говорила очень мало, но по другой причине. Буквально только что она вырвалась из жизни серой и рутинной, познакомившись с Джоном Эшли, и для нее это стало настоящим чудом.
