По воскресеньям после полудня они сидели на скамейке на берегу и наблюдали, как в нью-йоркскую гавань заходят корабли и как покидают ее, направляясь к океану. Марианне исполнилось семнадцать, она была мила, малоразговорчива и задумчива, но обладала необычным свойством: при ней Эшли начинал много говорить. Ей хотелось многое узнать: чему учат в колледже. В конце концов, она призналась, что тоже собирается поступить в колледж, например, – в Маунт-Холиоук в Массачусетсе, – чтобы изучать химию. Марианна решила, что станет «леди-доктором» и будет лечить детей. Ей где-то довелось прочитать, что в Германии и во Франции женщины могут выучиться на самого настоящего врача, как мужчины. Эшли ее выслушал, а потом рискнул возразить. Сначала Марианна даже не поняла его: просто не поверила своим ушам. Судя по всему, он считал, что постоянно вращаться среди больных очень вредно для здоровья.
– Кто же тогда будет этим заниматься?
– Ну… наверное, те, кому нужны деньги. Кому-то, конечно, нужно и лечить, но не вам, Марианна.
Девушка некоторое время молча чертила острием зонтика круги на земле, потом резко поднялась.
– Пойдемте по домам, Джон. Иногда мне кажется, что вы абсолютный невежда, или, вернее, вам чего-то недостает. У вас совершенно нет воображения! У вас нет…
С Марианной Шмидт было покончено.
У Лоттхен Бауэр был чудесный голос, и, об этом знали все, она прекрасно готовила. Однажды они отправились на каток спортивного общества, «Турнферай», причем катались с такой грацией, что все остальные посетители освободили для них лед и принялись наблюдать за ними. Когда в конце вечера, развязывая шнурки на ее ботинках, Джон поднял на нее взгляд, то увидел, что девушка плачет.
– Что случилось, Лоттхен?
– Ничего.
– Скажите же мне.
– Жизнь просто ужасна! У меня сегодня утром был чудовищный скандал с родителями, и предстоит еще один, вечером. Джон, вы сказали, что я прекрасно пою.
– Да, и не отказываюсь от своих слов. На домашних концертах никто лучше вас не пел.
– Вот именно! Я хочу стать оперной певицей – и стану ею! – и никто во всем мире меня не остановит!
– Но, Лоттхен, мне кажется, что вашей семейной жизни не пойдет на пользу, если вы отдадите себя оперной сцене. В том смысле, что вас часто не будет дома: и по вечерам, когда спектакли, и днем, когда репетиции.
Девушка на мгновение опешила, но потом опять заплакала, только теперь от смеха. С Лоттхен Бауэр тоже все было кончено.
Вскоре его пригласили на концерт учениц миссис Кессель – известной в Хобокене преподавательницы музыки. Все девушки были необыкновенно музыкальны, прилежны и сдержанны, не говоря уже о скромности и воспитанности. Одна сменяла другую. Вечер уже двигался к концу, когда на сцену стали выходить самые талантливые ученицы, и среди них – три сестры Келлерман. Он уже встречал этих молодых леди, но не был им представлен. Их мать, Клотильда Келлерман, урожденная фрау Дилен, считала себя выше остальных городских дам и держала своих дочерей в ежовых рукавицах. Последней играла Беата. Эшли не смог распознать, что это выступление получилось самым профессиональным за вечер и в то же время самым немузыкальным. В нем отразилось полное равнодушие к инструменту, публике и музыке вообще. В середине выступления девушка сбилась. Атмосфера в публике наэлектризовалась: это был скандал, позор, о котором станут судачить еще несколько лет, – но поразило всех не это. Беата не извинилась, не начала вещь заново, не попыталась нащупать продолжение, нажимая на клавиши наугад, а просто посидела несколько секунд, тупо глядя перед собой, с поднятыми над клавиатурой руками, потом встала, поклонилась слушателям и, не дрогнув, покинула сцену с видом мировой знаменитости, которая не обманула ожиданий публики. Девушку наградили щедрыми аплодисментами, но до Джона донеслись откровенно возмущенные комментарии знакомых:
– Она сделала это специально.
– Ее мать умрет!
– Беата так заносчива, что у нее нет ни одной подруги, да ей и не хочется ни с кем подружиться.
– Наверняка она сделала это назло матери. Невозможное создание!
– Нет, это не так: и на вечере в честь дня рождения Шиллера она забыла слова.
Что с первой же минуты так привлекло внимание Эшли к Беате? Стойкость и невозмутимость? Хватило ли ему воображения услышать взметнувшийся в воздух крик человека, ставшего жертвой кораблекрушения? Может, его внимание к ней подстегнуло откровенное злорадство, которое охватило зал? (Он уже начинал верить в то, что общественное мнение всегда не право.) Представлял ли он себя Персеем или святым Георгием, миссией которых стало помочь прекрасной девушке, оказавшейся в беде? Или это было заложено в его характере – найти девушку, которая в силу особенностей своего характера будет любить очертя голову лишь его, лишь его одного?
