Во время каникул, когда Джон жил у нее, каждую среду бабка брала его с собой на вечерние молитвенные собрания своей церкви. Во время первого посещения его крайне удивило, что у них нет священника. Одни люди сидели, кто-то стоял, многие опустились на колени. После того как установилась тишина, собравшиеся спели приглушенными голосами несколько гимнов, произнесли короткие молитвы о терпении, смерти и озарении. Создавалось впечатление, что все ждали, когда произнесет свою молитву его бабка, которой обычно заканчивались собрания. Наконец она поднялась и, воздев очи горе, обратилась к Господу. Говорила она с жутким прононсом, который всегда усиливался, стоило ей завести речь о чем-то серьезном. Тогда понять ее становилось практически невозможно. Очень часто ее обращение к Богу было очень коротким. Ее мысль всегда возвращалась к Божественному плану, уготованному для Вселенной. Она просила Господа указать ей ее место в этом плане, жаловалась, что слишком медленно замысел претворяется в жизнь, умоляла Всевышнего проявлять милосердие к тем, кто из-за своей порочности или по неведению вмешивается в его великий замысел. Атмосфера в комнате все больше накалялась. Не было никакого сомнения в том, что это она себя обвиняет в порочности и неведении, но все присутствующие принимали ее слова на свой счет. Слышалось сдавленное бормотание, кто-то поднимался с колен, кто-то, наоборот, опускался, закрывая лицо руками. Джон не мог понять, почему бабка так говорит о себе: ведь лучше ее нет никого на свете. В конце молитвы она успокаивала себя и собравшихся, выражая надежду на то, что Господь даже недостатки рода людского оборачивает служению своим целям, а потом предлагала всем спеть «О, Дух Святой, сойди на землю».
Теперь, лежа на кровле и вглядываясь в созвездия, Джон ее понимал. Навалилась усталость, и он не заметил, как заснул.
В его новой жизни настал момент, когда Джон испытал потребность в чувствах: хотелось кем-то восторгаться, кого-то боготворить. Его мысли постоянно возвращались к миссис Уикершем. Он побывал в больнице и сиротском приюте, в школе для слепых кружевниц, которые находились под ее патронажем. Два первых заведения считались муниципальными, но весь город, сестры-монахини и пациенты знали, как обстоят дела в действительности. Он не пошел в ее «самый лучший отель в Южной Америке», вооружившись письмом от Эндрю Смита, – это была территория «крысоловов». Джон видел, как она ехала по улицам городка на черном рысаке – уверенная, властная, с пепельными волосами, собранными в пучок, который виднелся из-под полей испанской шляпы, и красной розой на лацкане – с инспекцией своих учреждений или во время закупок. Владельцы лавок и продавщицы высыпали на улицу, чтобы поцеловать ей руку; мужчины почтительно кланялись. Она говорила с рабочими на их языке, и у нее это получалось гораздо лучше, чем у Эшли, смеялась, и все подхватывали смех. Эшли редко смеялся: не то чтобы презирал это занятие, просто ему казалось, что смех неуместен, поскольку отвлекает от серьезных проблем. Миссис Уикершем вызвала его любопытство, Джон был готов начать восторгаться ею и для начала выяснил, в какие часы ее не бывает в гостинице. Именно в это время – утром – он толкнул дверь в «Фонду» и попросил о встрече с хозяйкой. Ему сказали, что в данный момент ее нет, сопроводили в холл и предложили подождать.
