Довольно много конкистадоров предпочли провести остаток своих дней в завоеванном ими новом мире. Трудно поверить, что им не захотелось вернуться в Испанию с ее притягательной силой, к Бискайскому заливу – этой колыбели всех моряков, и даже в Эстремадуру, чьей красоты не оценить с наскока. Они осели в Америке, выстроили себе дома, нарожали детей с приплюснутыми носами, но потом отошли от мира, который был им дороже, чем земля, родившая их, и чем земля, давшая им приют, – от океана, который они не один раз пересекали туда и обратно. Их новые жилища были выкрашены в белый цвет и снаружи, и изнутри, с одним исключением. Стены в их гостиных красили в голубой цвет от пола до высоты, на которой находятся глаза стоявшего на ногах человека; нижняя часть пространства, ограниченного четырьмя стенами и выкрашенная в цвет морской воды, напоминала об океанских просторах, о солнечном дне, о дуновении легкого бриза. Миссис Уикершем тоже перенесла океан и линию горизонта в холл своей гостиницы. В центре с потолка свисала модель галеона шестнадцатого века. На стену она – хоть и была воинствующей пресвитерианкой – поместила огромное, источенное временем распятие. Через открытые окна и двери роскошный сад грозил затопить комнату приливом многоцветья. Для Эшли главным достоинством любого помещения была польза, а что оно еще может быть и красивым, ему в голову не приходило. Помимо того, что у него отсутствовали такие качества как юмор, амбиции, тщеславие и способность к рефлексии, он никогда не различал категорию красоты. Ему нравились кое-какие картинки на календарях бакалейщиков. В колледже частенько отмечали «красоту» его чертежей. На память пришло, как он восхищался красотой рассвета в Иллинойсе во время своего побега, потом – красотой Чимборасо, а теперь чилийскими горными вершинами. Усевшись в кресло с высокой спинкой, Джон осмотрелся и вдруг осознал, что им овладело странное чувство: к горлу подступили рыдания. Взгляд остановился на изнуренной фигуре с поникшей головой на противоположной стене. Окружающий мир – это место жестокости, страданий и крушения надежд, но мужчины и женщины могут преодолеть отчаяние, создавая прекрасные вещи, подражая красоте первозданного мира.
Какое-то время он пребывал в состоянии транса, но резкий громкий голос выдернул его в реальность.
– Вы кто? – спросила с прямотой военного миссис Уикершем, разглядывая его.
Джон быстро поднялся и спросил:
– Джеймс Толланд у вас остановился?
– Джеймс Толланд? Не знаю такого.
– Я понадеялся, что он поселился здесь, миссис Уикершем, но ошибся. Благодарю вас, мэм. Доброго утра.
На следующий день Джон продолжил свое путешествие. На высоте девяти тысяч футов у него случилось первое кровотечение из носа, и он лег на пол вагона, тихо засмеялся, но от этого стало больно. На узловой станции, откуда уходила ветка на Рокас-Вердес, его встретили два индейца, говорившие по-испански. Ветку завалило лавиной; продолжать путь нужно было верхом на мулах. Он проехал еще пять часов в полудреме, а ночь провел в хижине возле дороги. На шахту прибыл после обеда на следующий день, и доктор-датчанин отправил его в постель на целые сутки.
Джон несколько раз просыпался, ощущая запах то ли фиалок, то ли лаванды. Одежда матери всегда благоухала фиалками – отец неизменно дарил ей ароматные пакетики на Рождество. В «Вязах» Беата обрабатывала постели экстрактом из лаванды; ее платья и хозяйственное белье в доме тоже пахли лавандой. Это ничего не стоило. Временами комната Эшли наполнялась людьми. Мать и жена, стоя по обе стороны кровати, подтыкали под него одеяло. Они никогда не встречались в жизни, но сейчас, судя по всему, отлично понимали друг друга. Одеяло давило ему на грудь. Лица у них были мрачными.
– Завтра в школу не пойдешь, – тихо произнесла мать. – Я напишу записку мистеру Шаттаку.
Он потянул одеяло, пытаясь сбросить с себя.
– Мама, я не мумия.
– Тшш, дорогой. Тшш.
– Мне кажется, нам тут понравится, – сказала Беата.
– Ты всегда так говоришь!
– Постарайся уснуть, дорогой.
– Где дети?
– Будут здесь через минуту. Не знаю, куда-то выскочили.
– Я хочу их увидеть.
– Шшш. Лучше поспи.
Немного погодя Джон проснулся, как раз когда в комнату вошла Юстейсия Лансинг, одетая в одно из своих броских платьев, на котором по фиолетово-багровому фону были разбросаны темно-зеленые тропические цветы и фрукты. Чуть ниже правого глаза виднелась ее очаровательная родинка. В тысячный раз он убедился, что у нее разные глаза: один зелено-голубой, а другой – карий до черноты. Как часто с ней бывало, она с трудом сдерживалась, готовая рассмеяться во весь голос – то ли из-за веселого настроения, то ли от предосудительной шутки.
Джон Эшли положил себе правило меньше думать о Юстейсии Лансинг: самое большее, что себе позволял, – посмотреть ей вслед да иногда случайно коснуться, – но бывает, что высота странно воздействует на мужчину.
– Стейси! – воскликнул он и расхохотался так, что заболели бока.
– Это еще не высоко, – сказала она по-испански. – Дети хотят забраться повыше.
