Теперь он превратился в строителя. Жители поселка поначалу с трепетом наблюдали, как под его руководством перестраивают церковь, а потом вызвались добровольно работать по ночам при свете ацетиленовых фонарей. Даже женщин и детей невозможно было отправить по домам: они стояли на холоде и смотрели, как под руками их мужей, отцов и сыновей храм начинает приобретать очертания. Здание не отличалось монументальностью, но это точно был храм. В Антофагасте Эшли посоветовался кое с кем из духовенства и на свои деньги купил распятие, несколько алтарных облачений и шестьсот свечей. Когда в поселок прибыл переезжавший с места на место священник, его поразило количество заказов на венчание и крестины. Пламя свечей освещало благостные лица, а после службы по улице толпой шли супруги, заново вступившие в освященный брак, и люди разных возрастов, получившие право носить имена, которые записаны в реестре у Господа. Эта тяга к святому таинству объяснялась не только повышением жалованья или обещанием отстроить храм: до поселка дошли слухи, что скоро у них будет собственный священник, а не приходящий время от времени: станет давать им имена, поминать на исповеди, следить за их нравственностью, а тому, у кого хватит смелости их признать и покаяться, грехи отпускать. У них будет свой падре, и ради него они захотели стать лучше: принять крещение и обвенчаться.
Через четыре месяца приехал дон Фелипе, и Эшли отошел в тень, объяснив доктору Маккензи, что правильнее, если встретит падре и проводит до дома управляющий директор. Тот лишь пожал плечами: что христиане, что мусульмане, что буддисты – все поклоняются идолам, выпрашивая незаслуженные блага.
За торжественным ужином Эшли сидел рядом с доном Фелипе и не мог вилку поднести ко рту. Это был Роджер: лицо не похоже, голос не такой, но это был он – вероятно, лет на шесть старше, такой же немного напряженный, серьезный, молчаливый, с острым взглядом, сосредоточенный, а главное – такой же независимый. Как и Роджеру, ему не нужны были советы, не нужна помощь, не нужна дружба. (Дружба тоже относится к таким проявлениям, без которых можно обойтись, если найти им лучшую замену.) И как Роджер, он был исключительно вежлив и внимателен.
Священник оглядел инженеров, сидевших вместе с ним за столом: от его внимания не ускользнули их презрительные взгляды, что его не удивило. Дон Фелипе был моложе любого из них как минимум лет на десять. Доктор Маккензи превзошел себя: стал задавать «мальчишке» такие вопросы, на которые испанский джентльмен не осмелился бы даже при пятой встрече, не то что при первой. Дон Фелипе ответил на все, но так, как это сделал бы Роджер: просто и с некоторым скептицизмом, понятным только человеку воспитанному. В Южной Америке он уже восемь месяцев. Служил в Ла-Пасе. Начал учить индейские языки. Ему двадцать семь, родился в Севилье, в семье шестой ребенок.
– Наши шахтеры покажутся вам довольно грубыми, – заметил доктор Маккензи, демонстрируя знание разговорного испанского: характеризуя шахтеров, употребил слово, которое имело также значение «буйные» и «тупые».
Эшли перехватил взгляд, который священник бросил на управляющего директора: в нем явно читалась усмешка, он словно говорил: «О, сэр, не такие уж они и тупые – не то что вы, протестанты!»
Потом падре повернулся к нему.
– Педро Киньонес рассказал мне, дон Диего, что это вы перестроили храм.
Эшли поперхнулся:
– Да нет, все мы. Люди отдавали этому свое свободное время.
Дон Фелипе устремил на него пристальный взгляд черных глаз, но ничего на это не сказал, а немного погодя спросил:
– Эти джентльмены, наверное, из разных стран?
– Да, святой отец. Наш директор из Шотландии, доктор – голландец, еще четверо из Германии и трое из Швейцарии, но большинство из Англии и Соединенных Штатов.
– А вы, сэр?
– По причинам, которые не могу назвать, я говорю всем, что приехал из Канады.
Священник воспринял его заявление с таким видом, словно выслушивал подобные объяснения постоянно и не видел в этом ничего необычного.
