Какое-то время она внимательно рассматривала его, слегка хмурилась, затем вышла в холл, хлопнула в ладоши и громко позвала:
– Томас! Томас! – явившемуся на зов мальчишке-индейцу миссис Уикершем приказала: – Пересели седого доктора в комнату десять, и побыстрее, черт возьми! Скажи Тересите, чтобы прибралась в четвертой комнате и превратила ее в райское место. Когда все будет готово, натаскай туда горячей воды для ванны и возвращайся сюда.
Хозяйка повернулась к гостю:
– Мистер Толланд ваш номер и ванна будут готовы через пятнадцать минут. Комната расположена наверху, рядом с лестницей. Вот газеты из Сан-Франциско – можете почитать, пока будете ждать. Ужин подадут в девять. У вас есть время немного поспать. Томас стукнет вам в дверь без четверти девять. Если захотите выпить перед ужином, убедитесь, что выпивка разбавлена: первые сутки после спуска с гор очень коварны.
– Благодарю вас, миссис Уикершем.
Эшли повернулся и направился в главный холл, но в дверях посмотрел направо. Распятие на стене отсутствовало. От удивления и ужаса он выронил газеты, чем привлек внимание миссис Уикершем. Она отлично понимала, почему тремя минутами раньше предоставила ему комнату в «Фонде». В Джоне Эшли не было ничего такого, что могло бы как-то по-особому располагать к себе; телеграмма и письмо от доктора Маккензи тоже не имели для нее никакого значения, а вот то что этот человек ей солгал, заинтересовало. Она прекрасно помнила, что они встречались раньше, хотя и забыла, о чем тогда перекинулись парой слов. И дело было не во лжи как таковой, а в том, что солгал он не задумавшись, словно был уверен в правоте своих слов. Миссис Уикершем была, как говорил доктор Маккензи, «набита под завязку» любопытством. Что этот Толланд не лгун, ей стало понятно сразу, но если все же солгал, значит, есть причина, и ей захотелось узнать, в чем тут дело.
Она никогда не садилась за стол с постояльцами во время ленча, но в девять часов вечера всегда спускалась вниз, одетая в длинное, с кружевным шлейфом платье из черного шелка, давно пережившее свою молодость, расшитое бисером и украшенное алыми бархатными бантами. В первые три вечера она усаживала нового постояльца на дальний конец стола, и, понаблюдав за ним, теперь жалела, что пустила на порог. Говорил он мало, больше слушал рассказы ботаника из Швейцарии и археолога из Швеции, баптистского миссионера, а также бизнесменов и инженеров (включая земляков из Канады). Заинтересовали его и неизменные профессиональные путешественники по миру, которые сейчас готовили очередную главу о «стране кондоров» для своей книги. Толланд сидел между доктором-чилийцем, который работал у нее в больнице, и мэром Манантьялеса. Он не принадлежал к тем, кто сразу вливается в мужскую компанию: мужчины лишь пытались произвести на него впечатление своим богатством или положением, – а вот женщинам он нравился (впрочем, женщинам нравится любой мужчина, который уделяет им внимание). Она решила, что оставит его только до конца недели, но на четвертый вечер уже посадила слева от себя, где он и остался.
– Мистер Толланд, зачем вы заходили сегодня на мою кухню?
– Там вспыхнул пожар.
– И что вы предприняли?
– Погасил огонь. Я прошу вас позволить мне заходить на кухню и в прачечную до тех пор, пока там не будет наведен порядок. Эти землетрясения сдвинули с места трубы, дымоходы и бойлеры, и кое-какие повреждения могут представлять опасность.
– В Чили джентльмены не пачкают рук, мистер Толланд. У меня есть свои собственные слесари и водопроводчики.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
– Да, я видел, как они работают. Миссис Уикершем, я жестянщик, и впадаю в тоску, когда мне нечего делать. Прошу вас показать мне приют и больницу, все те уголки, куда не водят визитеров. До того, как бойлеры взорвутся, а канализация переполнится.
– О, черт возьми!
Теперь он ходил в рабочей одежде, подобрал себе помощников, нашел инструмент. Его познакомили с монахинями и учителями, с поварами и докторами. До конца недели отовсюду раздавался звук пил, стук молотков, что-то паяли и варили, копали канавы. К концу второй недели негодные детали заменили на новые. Сестры-монахини были так довольны, что им соорудили множество полок, прочистили печи, колодцы и уборные.
Во время работы Джон напевал себе под нос «Ниту-Хуаниту» и «В китайской прачечной», совсем как дома, в «Вязах», а себе сказал: «Это ради Софии».
